Глава 9
Инженерно-бронетанковые приключения, или комические моменты драматических ситуаций
(Юрий Мироненко)

9.1. Кто и где, фиг его знает…

Ниже приведена емейлограмма с фотографиями, которой проклюнулся в «мультиматерных записках» новый соавтор-однокашник – Юрий Михайлович  Мироненко. Разумеется, тоже мультиматерный. (Других не держим. Да они у нас и не прорастают – нежная имунная система не выдерживает). Свои студенческие  мемо он добавил в главы 2 и 3.
А эта, девятая, глава целиком посвящена его инженерВной деятельности.

«Здравствуй, Константиныч!

Я в полном тупике.., Ты прислал фото, где вы шестеро. Ну, по правую руку от Веселова - это несомненно ты, по левую, вероятно, Славка Самохин , а кто остальные ..?? Видимо, кто-то из них Сахаров, кто-то Новоселов, а третий - фиг его знает?

Убедительно прошу сообщить - кто и где.

Я тебе послал фото "детишек" Толи Соловьёва на Чернобыльской крыше - это я взял из своего сентябрьского отчета о работах ВНИИТРАНСМАШа, и одну фотку солдатиков-смертников с лопатами и носилками на той же крыше в период май-июнь 1986г. Это память о А.Соловьёве - скольким ребятам Толин луноход спас жизнь!

Самому же мне повезло десантироваться в Чернобыль 2 мая 1986 года. Я был прикомандирован к офицерам КГБ, которые притаранили туда созданную нами специальную гусеничную машину "Ладога" (Эх, Ладога, родная Ладога…), и мы сломали ею ворота в машинный зал 4-го энергоблока, выволокли оттуда "Мерседес", оборудованный "черным ящиком" этого блока. Вместо 15 минут прое..сь там 51 минуту, нахватались, но задачу выполнили. Это целая история, жалко, что Вовки Саврея там со мною не было, у него была редкая находчивость в экстремальных ситуациях (фехтовальщик!) - нам этого не хватало…

Ну, я разболтался… Обнимаю! Юрка».

Итак, рассказывает ЮРИЙ МИРОНЕНКО:

9.2. С дипломом в жизнь

Мы прибыли в г. Ковров по месту службы. По тем временам  это был маленький городишко,  хотя в нём были три крупных завода. В 1957 году он был «101 км» и там концентрировалась вся «выпущенная» на очередную свободу уголовная братия, которой нельзя было проживать в крупных городах.  Грабежи, воровство, резня и просто хулиганство – это было почти нормой жизни. Но это не Юрга и другие подобные населенные пункты, в которые, решившись отыграться за наш бунт по возвращению в институт С.М. Федорова и Л.В. Полонской, затеяло распределить нас руководство института. Ковров - это всего какие-то 270 км от Москвы, а остальные города - тысячи.

Оторвавшись от коллектива (не злонамеренно),  я и В. Саврей прикатили в г. Ковров. Прикатили не очень удачно. Контора под громким названием Филиал ЦНИИ-173, расположенная в  двух арендованных у Малевского завода комнатах, не работала – рабочий день кончился. По предложению сообразительного Вовки, мы пошли в парикмахерскую при вокзале – мол, на подстриженную голову мысли приходят скорее. Там была небольшая очередь. Последним - небольшого роста мужичок лет 45 с серыми жёсткими глазами. Он спросил, откуда нас принесло в сей прекрасный город. Я ему честно доложил, что мы бывшие питерские студенты, прибыли сюда по распределению для работы в качестве инженеров. Что немного опоздали, контора наша уже закрыта, а ночевать где-то надо… Он пообещал нас устроить.

Подстриженные, мы втроём двинулись от вокзала по единственной приличной в Коврове улице Абельмана.  Первое, что встретилось на нашем пути, оказалось Домом колхозника с магазином  и столовой. Мы предложили Лёше, так назвал себя наш благодетель, отметить без предрассудков наше знакомство. Он не возражал, и мы, взяв 2 бутылки водки, зашли в столовую. В процессе общения выяснилось, что я и Лёша земляки – он довольно долго жил на Лиговке, а потом  в Полежаевских домах.  У меня о нём стало складываться определенное мнение. А у Вовки с его обалденной сообразительностью – сложилось мгновенно, и он перешел в разговоре « на феню».

Это мне не очень понравилось, а Лёше тем более. Он резко Володьку оборвал.  Его свинцовый взгляд подтвердил мои догадки, т.к. вся моя ленинградская жизнь прошла в Прутках,  Полежаевке и вдоль по Лиговке.  Я  ж с  7-ой  Советской! У нас в Питере не полагалось переходить на феню со старшим по возрасту, если он разговаривает с тобою интеллигентным языком.  Вова интуитивно понял, что нарушил конвенцию и вообще перестал говорить. Чтобы как-то смягчить обстановку, я стал открывать вторую бутылку, но Лёша сказал - хватит, и мы пошли искать жильё.

Процедура поиска проходила просто. Лёша подходил к частному домику, а в Коврове в то время все дома были частные, и кричал: « Катька,  бери двух жильцов из Ленинграда !». Мгновенно выскакивала Катька и, называя Лёшу по имени, оправдывалась, что у неё уже живут офицеры. Так мы прошли 3 или 4 дома, и вышли на Маньку.  Настал момент переходить на ненормативную лексику, и Леша перешел. Да так профессионально, что Манька поныла немного о маленьком ребенке, и устроила нас на ночлег. Расставаясь, Лёша сказал Маньке, чтобы она не чудила, и пригласил нас посетить место его работы – ковровские семейные бани: « Хочешь один, хочешь с бабой – я паспорта не спрашиваю». Манька с нами чудить не стала, но спросила откуда мы этого бандита знаем – мы многозначительно промолчали. Как-то в выходной день я пошел в парк Дегтярева, и там меня окликнули по имени. Обернулся. У пивного ларька стоит компания и среди них Лёша машет мне рукой. Было довольно-таки прохладно, и я вышел из дома в вязаной лыжной шапочке с белым помпоном. Подхожу и здороваюсь.  Лёша представляет меня братве,  как земляка, друга и инженера. Пришлось с каждым поздороваться за руку. Все ребята, как говорится – на одно лицо, запомнить ни одного я не сумел. Да и одеты в пиджаки. Выпил с ними кружку пива и попросил разрешения удалиться, мол, обещал встретиться с другом. Меня доброжелательно отпустили. На следующий день зашел к Лёше в семейные бани. Длинный одноэтажный барак и по всей длине отдельные кабинки из двух отделений. 2 кв. м – прихожая с вешалками и метра 4 - душевая или ванная. Цена – рубль в час. Мне, как другу, обещано бесплатно. Посидели,  поговорили,  повспоминали  и даже обнаружили общего знакомого по Питеру – моего соседа по дому – Чапу,  в своё время известного авторитета в уголовном мире. На вопрос, чем занимаюсь в свободное время, я ответил, что стараюсь не болтаться по вечерам.  Мол, это не родной Питер и здесь у меня кроме Лёши друзей нет. Да и надо вживаться в работу – по началу приходится трудно, инженер из меня ещё никудышный.  Он меня успокоил: «можешь по городу ходить круглосуточно – никто тебя пальцем не тронет, а что касается инженерства, то по началу начинать любое дело трудно – зато станешь человеком».
Мы с Володей приехали в апреле 1957 г., и я до сентября не снимал шапку с помпоном, пока не уехал в Ленинград. Лёша-банщик исчез из  Коврова дней за 20 до моего отъезда, когда был ограблен банк на ул. Абельмана, а в банке исчезла вся месячная зарплата работников Ковровского экскаваторного завода. Это преступление так и не было раскрыто – я интересовался. Но предсказание Лёши, что я «стану человеком», по-моему, свершилось.

Чего только в жизни не бывает, да и человек, как батарейка – с одной стороны плюс, а с другой минус, а вроде бы единое целое.

9.3. Возвращение в Ленинград

1 августа 1957 года. Уже пятый месяц я работаю в Ковровском ФЦНИИ-173 и снимаю в частном секторе 3-х метровый закуток с занавеской вместо двери за треть получаемой мною зарплаты. Мне, как семейному человеку, в соответствии с направлением на работу, полагалось хотя бы семейное общежитие, но оно отсутствует.  Снимаемое мною жильё предприятие не оплачивет – нет денег. Все наши документы директор Хохлов спрятал в свой сейф, так что кроме паспорта у меня ничего нет. Положение безвыходное. Вовка Саврей укатил в Нижний Тагил разбираться с танками. И вдруг событие – в лабораторию, где я проверял гидропривода стабилизаторов «Ливень» для ленинградского танка Т-10М, является руководство Ковровского электромеханического завода с начальником 1-го Главного управления Миноборонпрома СССР Волосатовым. Мою лабораторию они облюбовали для подписания каких-то экстренных бумаг. Бумаги подписаны, Волосатов отправляет всех срочно чего-то там решать и напоследок говорит, что хочет посмотреть, чем я здесь занимаюсь. Мы остаёмся вдвоём. Я включаю стенд, а гидросистема впала в автоколебания, визжит, трясётся. Я приношу извинения за беспокойство и хочу отключить её, но начальник главка меня останавливает и говорит, чтобы я стравил масло из гидросистемы, она, мол, захлёбывается. Для стравливания масла он предлагает мне вывинтить заглушку из гидроусилителя, не выключая системы. Я пытаюсь довольно робко объяснить ему, что там обалденное давление, в ответ – крути!

Кручу и одновременно прошу его посторониться на всякий случай. Сливная пробка срывается с последней нитки резьбы, но промахивается в начальника. А вот струя горячего масла точно попадает в него. В дверях запоздало появляется руководство завода и военпреды. Начальник главка весь в масле. Вину в происшедшем я беру на себя, чтобы не выставлять в плохом свете министерского работника. Директор завода всех выгоняет из лаборатории, помогает Волосатову снять костюм, берёт его, а мне говорит, чтобы я пошел вон отсюда. Я делаю шаг к двери, но Волосатов меня останавливает, так что директор уходит один. Ситуация сверх неудобная. Большой человек из  министерства в одних трусах, и я пацан, как бы свидетель этого позора. Но он оказался нормальным, простым, как говорят – нашим человеком. Стал задавать вопросы о  Военмехе, о семье, о жизни в Коврове.

Я ему, как на духу, всё рассказал. О подоходном налоге с 1100 рублей зарплаты, о налоге за бездетность в размере 6 %, об оплате снимаемого жилья в размере 370 руб. за 3 кв.м., о необходимости хотя бы скромного 2х-разового себяпитания в день и об обязанности хоть что-нибудь отправлять беременной жене, которая скорее разведётся, чем приедет сюда.

Выслушав моё грустное повествование, он сказал коротко и просто:
- Пиши на моё имя в Министерство бумагу, где всё это изложи.

Я бегу, хватаю лист бумаги, но он меня останавливает:
- Такие бумаги надо посылать официально заказным письмом с уведомлением о вручении.
- Так Вы же, приехав в Москву, займётесь грудой дел и Вам будет не до меня, тем более, что таких, как я у вас сотни.
- Таких, как ты - у меня один, сказал начальник, разглядывая свои трусы. Пиши и посылай – ответ будет. Кстати, ты с «Ливнем» разобрался? Сможешь квалифицированно обслуживать и настраивать систему?
- Наши военпреды мне доверяют.
- Ну, если военпреды доверяют, то ленинградскому Кировскому заводу ты пригодишься.

Я послал письмо, и через две недели пришла депеша за подписью Волосатова на имя нашего директора.

В ней говорилось, что в связи с производственной необходимостью принято решение перевести меня в Ленинград для работы в ОКБТ «Кировского завода».

1 сентября 1957 года я вернулся  в Ленинград, и был принят на должность старшего инженера, имея трудовой стаж менее 6 месяцев.  Бывает же такое!

9.4. Крещение портфелем

3 сентября 1957 года я был принят старшим инженером на Ленинградский «Кировский завод» в лабораторию №6  Особого конструкторского бюро танкостроения (ОКБТ). Возглавлял лабораторию Николай Иванович Буренков, человек весьма достойный, с которым я был в очень хороших отношениях до самой его смерти, чего не могу сказать об инженерном составе лаборатории.

Состав – три незамужних девицы на год или два старше меня и Юдовский. Девицы с утра до вечера занимались раскрашиванием своих физиономий и расхваливанием умственных способностей Юдовского. Тот, совершенно не смущаясь, подтверждал свою гениальность болтовнёй об устройстве мироздания. Все четверо откровенно бездельничали. Лаборатория размещалась в двух комнатах. Одна метров 30 для интеллигенции и начальника, вторая метров 17, где располагались соответственно четверо рабочих и один техник. Буренков меня представить не мог, т.к. срочно уехал в командировку. Пришлось представляться самому. Вхожу в комнату инженеров, здороваюсь, в ответ ни звука. Доставать коньяк смысла не было. Поворачиваюсь и иду к рабочему классу. В комнате только трое. Захожу, здороваюсь и представляюсь. Встречают нормально, чувствую, что я среди товарищей, достаю бутылку.  В процессе «знакомства» рассказываю о встрече с инженерным составом. Мне советуют не расстраиваться, «плевать на это дерьмо» и селиться у них. Поселился и пошёл представляться начальнику и главному конструктору ОКБТ Ж.Я. Котину.

Через секретаря попросил аудиенции. Получил разрешение и в сопровождении двух представительных мужчин вхожу в кабинет. В огромном кабинете за столом сидит генерал-майор со звездой Героя Социалистического Труда. Представляюсь:
- Здравия желаю товарищ генерал! Мироненко Юрий Михайлович прибыл в Ваше распоряжение!

Генерал встал, поздоровался, пригласил сесть и задал несколько вопросов. В конце разговора он сказал, что включил меня в бригаду специалистов по сборке и сдаче Заказчику танков Т-10М и место моей работы до конца года в заводских цехах.

Маленькое «лирическое отступление» - с моей лёгкой руки работники ОКБТ и завода стали звать Ж.Я.Котина «заглаза» – генералом. Он об этом узнал, и это ему нравилось.

В дальнейшем, по возможности, я приходил утром в лабораторию, здоровался с Буренковым и рабочим классом, и шел в цеха. Работать приходилось по 12 – 16 часов.  Загазованность в цехах от одновременной работы нескольких танковых двигателей была как в жерле вулкана перед извержением, а грохот, как во время извержения. Вентиляция в этих Путиловских цехах была рассчитана на станочное производство, а не на танкосборочное и тем более сдаточное. Год кончался. Надо было успеть выпустить партию новых танков для показа Правительству и для опытной эксплуатации в войсках, а конструкторских и производственных недоработок было огромное количество.
В цехах дневали и ночевали представители московских, ковровских, челябинских, красногорских и др. институтов, КБ и заводов.  В состав сводной бригады вошли самые высококвалифицированные инженеры, рабочие  и я – выпускник Военмеха с шестимесячным стажем работы.  Бригадные корифеи были люди солидные и по возрасту, и по положению. У меня же кроме желания работать, выносливости и неприхотливости, пожалуй, ничего не было. Я мог сутками не спать и старался подменять падающих от усталости «коллег». Поэтому за какой-то месяц-полтора прижился, освоился, набрался кое-каких знаний и опыта.  В бригаде был переменный состав. Одни уезжали, другие приезжали, а я оставался бессменным, был в курсе всех дел, досконально знал, что и на какой машине не доделано, что надо сделать и пр. А вскоре даже мог частично подменять этих специалистов в ремонте и регулировке их аппаратуры. Это оценило заводское руководство и по возможности стало поощрять меня материально, что было очень даже кстати. В ОКБТ наоборот – меня стали, мягко говоря, недолюбливать. Сопляк, выскочка, без года неделю, как из института, а уже старший инженер и денег гребёт лопатой – это мне доносили, да и я сам иногда слышал.

Надо сказать, что до середины декабря 1957 года Министром оборонной промышленности СССР был Д.Ф. Устинов, который лично контролировал эти работы. Он мог позвонить директору завода И.С. Исаеву или главному конструктору Ж.Я. Котину в любое время дня и ночи, что и делал. И им надо было быть в курсе всех дел, т.к. для контроля Дмитрий Фёдорович частенько звонил прямо в цеха.  Говорить неправду или чего-то не знать было подобно самоубийству.  Враньё не прощалось! Как-то незаметно для себя я превратился в круглосуточное «справочное бюро» и одновременно в слугу десятка господ: И.С.Исаева, Ж.Я.Котина, их заместителей и др.  Мало того мне звонили в периоды «пересменки» мои коллеги по бригаде из Коврова, Москвы, Красногорска, обращаясь с вопросами по состоянию работ и различными просьбами технического характера.  С 20-го декабря по 31 декабря пришлось работать круглосуточно и ухватывать часочек для сна «по-савреевски» где-нибудь в тёмном углу. Я не жаловался, но моя цистерна терпения была переполнена. 

Первым, как не странно, заметившим, что я на «пределе», оказался директор завода Иван Сергеевич Исаев.  Он был очень жёстким человеком, его боялись и старались всячески обходить даже такие люди, как Ж.Я. Котин.

Но оказалось, что у него были основания  резко себя вести с определёнными товарищами, и в дальнейшем я это понял и ощутил на себе. Директор приходил без свиты в сдаточный цех, где я дневал и ночевал, три раза в день – в 8 часов утра, в середине дня и вечером, понимая, что вызывать нас на рапорты к себе – это растрачивать бесценное время.

Начальника цеха он не трогал, тот, вертелся, как белка в колесе по заводу что-то доставал, выбивал, обеспечивал. «Трогал» он меня, но очень бережно. Подойдёт тихо, сядет на какой-нибудь ящик и ждёт, когда его заметят и толкнут меня… Я, конечно, вылетал пулей, кратко докладывал и передавал ему короткую, но ёмкую, от руки написанную справку о состоянии дел - это было моё «изобретение».  Текст справки сочинял на ходу и выверял каждую фразу для исключения дополнительных вопросов. Звонившим из Москвы директор мог просто «с расстановкой» зачитать текст моей справки, почерк у меня был чёткий. Видимо ему это понравилось – болтовню он не терпел.

На этот раз Иван Сергеевич пришёл с портфелем. Поманил пальцем, и мы вышли из цеха. Посадив меня на скамейку, сел рядом и сказал:
- Держишься еще на ногах?
- Держусь, Иван Сергеевич, но тяжко…
- Понимаешь, что от вашей работы зависит репутация завода?
- Если бы не понимал – давно бы свалился…
- Держись. Здесь в портфеле деньги, много денег, всё что могу. Если за ночь сделаете танки работоспособными, оставь портфель себе и делай с ним всё, что хочешь. Держись, сынок.

Он положил портфель мне на колени, встал и пошёл, не оборачиваясь.

Сказать, что я очень обрадовался портфелю, не могу. Я попадал в кабалу и, в случае невыполнения ночного задания нашей бригадой, становился как бы виновным – «один за всех».

Опасения мои были не напрасными – за ночь ни один танк сдан не был. Мало того, я чуть не убил ведущего конструктора Шлякова, очень хорошего дядьку. Он влез в танк, не предупредив меня, и когда я опускал пушку на максимальный угол снижения, оказался на её казённой части со страшной силой  прижатым к крыше башни. Хорошо, что, услышав его крик, я успел среагировать и рвануть пушку вверх, иначе бы его голова и тело превратились в лепёшку, с соответствующими последствиями для него и для меня. Через пару месяцев после этого случая, собравшись духом, он залез в танк, а когда выбрался из него,  дрожащим голосом сообщил, что от смерти его отделяли 2 см.

На следующий день в  7.30 утра я пришёл с портфелем в кабинет директора, молча положил его на край стола и, сделав два шага назад, остановился. Он спросил:
- Пустой?
- Нет, мы его не открывали…
- Я всё знаю, бери портфель,  и продолжайте работу.
- Разрешите работать без портфеля.
- Отвлекает?
- Нет, но мы и так сделаем всё, что надо.
- Бери портфель, иди и больше его не приноси.
Я молча взял портфель и ушёл.
На следующее утро все машины были приняты заказчиком и отправлены на Ржевский полигон для проверки стрельбой. Стрельба прошла без вопросов.

Содержимое портфеля  я поделил поровну между членами бригады.  Нам ещё много лет приходилось вместе есть соль пудами. И мы поддерживали друг друга во всём.  К сожалению, все они были на много лет старше, и до моего 75-летия не дожили.

Моя доля составила шесть месячных зарплат, которые были потрачены на польский мебельный гарнитур и радиоприемник высшего класса «Фестиваль».

9.5. Бери лопату и срывай берег

Летом 1958 года по приказу Ж.Я. Котина я и 50-летний водитель - ветеран ВОВ Владимир Михайлович Ляшко (Володя) - за сутки должны были накатать  500 км на танке Т-10М. Почему я попал в компанию к Володе?  Да просто потому, что не вовремя попался на глаза «генералу».

Мне тогда думалось, что Ж.Я. Котин старался сделать нас универсалами или проверял наши способности. Прошло много лет, и я понял, что это просто доставляло ему удовольствие. Что-что, а покуражиться он любил, особенно если есть соответствующая «аудитория», мягко выражаясь, идолопоклонников. В конце 60-х  - начале 70-х  годов прошлого века он жестоко поплатился за эту свою слабость, и я был непосредственным свидетелем этой трагедии.

А пока надо было выполнять приказание. Звоню начальнику Ржевского полигона генералу Бульбе, передаю «убедительнейшую просьбу»  Жозефа Яковлевича разрешить использование трассы урочища Нясино для круглосуточного пробега и получаю разрешение.
Следующим утром, погрузив танк на трейлер, мы добираемся до Нясино и обнаруживаем там три таких же танка и человек 20 наших коллег. Они уже дня три мучаются от безделья по причине отсутствия Котина и каких-то «гостей» из Москвы.
У нас свой коллектив: я, В.М. Ляшко  и военпред подполковник А.М. Чиков (сменного водителя нам не дали).
Чиков засёк время старта и, махнув нам рукой, двинул за грибами-колосовиками.

Надо сказать, что до этого мне удавалось несколько раз поуправлять танком, но каждый раз не более 200-300 метров. На этот раз очень хотелось уговорить Володю дать мне возможность хоть немного поводить танк.

Откатав без перерыва часа 3, мы сделали 10-минутный перерыв на приём пищи. Я достал какие-то бутерброды, а водитель развернул тряпицу, как скатерть-самобранку, и стал раскладывать на неё сало, помидоры, огурцы, баночку с кусочками селёдки, зелёный лук, каравай хлеба, ещё что-то и три «четвертинки» водки. Предложив мне «принять по пять капель» и получив в ответ робкий отказ, налил себе. Приняв стакан, и плотно закусив, свернул самобранку и широко зевнув, выдал:
- Я тут часочек подремлю, а ты садись в танк и накручивай. Трасса хорошая, ровная, 10 км – голова не закружится. Только больше 40 не гони.
- Володя, я же чайник. Ты сам видел, как я вожу.
- Брось болтать. У нас мало времени. Ехай.
Затем он полез под куст. Его последние слова были: « только меня не раздави».

Что делать - « ехаю» - ведь времени мало. Сделав два или три круга, я обнаглел и «воткнул» седьмую передачу. Езда со скоростью под 50 км/час на 50-тонном танке «это что-то», даже в ушах свистит.  Здорово! Не помню, на каком уже повороте передо мною появилась развилка. Память куда-то улетучилась, и я принял решение мчаться прямо.  Вхожу в незнакомый закрытый поворот, небольшой подъём, и впереди одно небо. Лечу!

Прилетел с двухметрового обрыва в болото. Посадка довольно-таки мягкая, но, кажется тону. Болотная жижа подбирается к люку водителя. Выскакиваю из люка, бегаю по танку, не зная, что предпринять. Тонет ведь танк – посадят!
Боже, если ты есть, помоги! Клянусь, что оставшуюся жизнь буду молиться и верить, верить и молиться. Скорость поглощения болотом танка снизилась. Когда же грязь не дошла трёх сантиметров до открытого люка, погружение прекратилось. По пояс в грязи я кое-как взобрался на обрыв и понёсся в расположение испытателей. В обычной жизни я ненавидел бегать, а тут летел, побивая все мировые рекорды.

Сбивчиво объяснил испытателям, что произошло. Поклялся, что Володя жив-здоров. Наконец получил ответ: «Знаем, где ты утонул, мы сейчас подготовим пару танков и всё, что надо, а ты беги обратно, бери лопату и срывай этот обрывчик. Сделай его пологим, чтобы выволочь танк. Давай».
И дал!  Какой там Стаханов с бригадой!  Какой там экскаватор!

Матерясь и проклиная себя, подвывая и отплёвываясь, к прибытию испытателей я срыл к чёртовой матери этот ненавистный обрыв. А те вместо того, чтобы побыстрее начать работу, схватились за животы и катались по земле от хохота.
Успокоившись, предложили мне лезть с головой в болото и цеплять к танку трос. Это было сделано с огромным удовольствием.

Сцепка из двух танков, выдернула моего бедолагу, как пробку из бутылки, и ровно к этому моменту появился мой штатный водитель Ляшко:
- Всё нормально. Спасибо ребята. Ехайте, а нам с Юриком пора обедать.

На этот раз я от пяти капель не отказался. А потом мы поехали на речку мыть танк.  С удовольствием и тщательно, в первый и в последний раз в своей жизни, я мыл танк, после чего  мы двинулись дальше накручивать 500 км. На этот раз за рычагами сидел Владимир Михайлович Ляшко, а на броне рядом с ним балдел от счастья старший инженер.

У испытателей было железное правило не болтать, и случившееся со мною осталось тайной для посторонних, включая руководство.

9.6. Ну и рожа!

1958 год.  Главный конструктор Ж.Я. Котин решил продемонстрировать приехавшему из Москвы генералу А.И. Благонравову ночную стрельбу из тяжелого танка Т-10М, оборудованного ночным инфракрасным прицелом. На ночных стрельбах я в первый раз. Они проводились на Ржевском полигоне в урочище Нясино. Танк на стрельбовой позиции, двигатель работает, люки закрыты. Дальность до цели 500 метров, достаточно темно, но иногда на короткое время появляется луна. Мы, человек 20, стоим группой в 50 метрах от танка. Выстрел.  Бронебойно-трассирующий снаряд пашет землю перед щитом, рикошетирует и уходит куда-то в сторону Ладожского озера. Радиосвязи с танком нет, тупо ждём второго выстрела. Выстрел, и тот же «генеральский эффект» - промах.

Стрельба с места, прямой выстрел, ничего стабилизировать не надо, а эти олухи кучно роют землю перед целью, до которой можно дотянуться пальцем – позор!

Представляю, как неудобно себя чувствует Котин.  Третий выстрел – опять недолёт. В дальнейшем я всегда старался держаться подальше от начальства, так спокойнее.  А тут стою в метре от Котина, и соответственно получаю приказ подойти к танку и объяснить «этим», как надо стрелять. Почему я должен объяснять, ведь вокруг стоят специалисты, намного выше меня по должности. Может быть, чтобы в случае чего оправдаться перед Благонравовым,  мол, поручил молодому, а он провалил стрельбу.

Но делать нечего, выполняю приказ. Интервал между выстрелами минуты три - надо ждать пока уляжется пыль от выстрела.  Я в принципе могу успеть переговорить с экипажем, но люки закрыты, а стучать нечем.

Стал искать какой-нибудь камень.  Их на поле навалом, а тут хоть лбом стучись по броне, ни одного не видно.  Наконец нашел, карабкаюсь на танк, и меня глушит выстрелом злая 122 мм пушка с дульным тормозом.  Прихожу в себя на земле.  Упираясь руками, пытаюсь встать, но руки подворачиваются, и я заваливаюсь на бок. Повторяю попытку – результат тот же.  Понимаю, что это контузия, лишь бы ещё не выстрелили.   Выстрел!

Хлёстко ударила волна горячего воздуха с песком, глаза режет от пыли, лицо от чего-то мокрое, встать не могу, но голова работает. Было 5 снарядов, сделано 5 выстрелов, сейчас они развернутся и уедут, я же, как колода, лежу рядом с гусеницей  и  не могу встать.  Раздавят…
Разворачиваются!  Гусеница, загребая песчаный грунт, отодвигает меня в сторону, я тоже стараюсь туда же вертеться. Презрительно рявкнув двигателем и навалив на меня кучу песка, танк уехал. Спасибо, родной, – пожалел.
Потихоньку прихожу в себя и выковыриваюсь из песка.  Лежу на спине, смотрю в небо, время остановилось. Вглядываюсь в темноту, ищу людей - никого нет. Нет генеральского газика, нет автобуса – чистое поле. Я валяюсь в 500 м от щитов, по которым стреляют на дальность 2 км, значит, мне предстоит 1,5 км добираться до исходной позиции, а оттуда ещё до жилья. Прикидываю, как могло случиться, что меня забыли. Стоял я рядом  с Ж.Я.  Котиным.  То, что он сказал мне, другие могли не слышать. Если кто-то в темноте и видел, что я побежал к танку, то не придал этому никакого значения.  Всем до меня, как говорится - до Фени.  Надо делать соответствующие выводы.

Встать не получается – заваливаюсь. Вестибулярный аппарат не работает. Пробую ползти – ползётся!  Прополз метров 20, упёрся в пень. Вынырнула луна и осветила поле. Вокруг пня кустики брусники да ещё с ягодками. Сделал перерыв на поедание брусники.  Пополз дальше. Преодолев с перерывами на отдых довольно приличное расстояние, сделал попытку встать. Встал!  Мотает из стороны в сторону, но иду!  Вспомнил, что у меня есть часы, да ещё со светящимся циферблатом. Посмотрел – час ночи! Ни фига себе – стрелять начали в 23.00!  Значит, я уже 2 часа занимаюсь самообслуживанием…

К трём часам ночи доплёлся до деревянного домика испытателей. В окнах горел свет. Вошел, за столом четыре человека играют в преферанс. Сдающий, бросив взгляд в мою сторону, сказал: « Ну и рожа…», и продолжил сдавать карты. Подошел к умывальнику, над ним зеркало – действительно жуткая рожа. Черно-красная маска из грязи и запёкшейся крови, а я ещё гадал, почему лицо мокрое. Кровь шла из носа и, судя по подтёкам, из ушей.

Утром я «поинтересовался» у преферансистов, как прошли ночные стрельбы. Мне ответили, что хреново, после третьего промаха начальство уехало в Ленинград, а остальные кто куда.  О моём ночном приходе и о «роже» никто из преферансистов даже не вспомнил.

Чтобы не оставлять следов своего присутствия на ночной стрельбе, я закопал в лесу свой окровавленный  комбинезон, а в середине дня прогулялся к месту моего ночного крещения. И что бы вы думали – нашёл свои очки целые и невредимые.

9.7. Я знаю «Ливень» только на 30 руб…

По-моему, это было летом 1959 года. Окончательно передав все свои обязанности по круглосуточному бдению в сборочном и сдаточном цехах Николаю Гавриловичу Шаху, я вернулся к Котину.
Приношу нашему главному деятелю по финансам и всему остальному  Шапиро табель на 56 дней отгула, подписанный начальником танкового производства.
- Чего, чего? Никаких отгулов! Совсем обнаглели! В лучшем случае неделю. Да.  Сейчас добавлю тебя в список премируемых министерской премией за стабилизатор. И всё!  Часика через два – в кассу. Кстати, тебя Котин искал.
В кассу, так в кассу – это хорошо, но отгулы - дело святое.
Захожу в кассу. Ищу свою фамилию. Премия большая. Даже тем, кто вообще не слышал о стабилизаторе «Ливень» по полторы -  две зарплаты. Где же я? А, вот в конце… - 30 руб.    Ну, Шапирра!

Отказываюсь от премии – пусть забирает Шапира себе и подавится! Иду к Котину.
- Здравствуйте, вы меня искали?
- Искал. Где тебя носит?
- Премию получал…
- Премия – это хорошо, но дело прежде всего – надо ехать в Лугу. Там у Толмачёва стабилизатор вышел из строя и ещё какая-то электрика – надо срочно привести всё в порядок. Утром выезжай.
- Жозеф Яковлевич, я с работой не справлюсь.
- Это ещё чего?
- Знаю «Ливень» только на 30 рублей, пошлите Шапиру или Маришкина с Торотькой, они его знают на 2,5 – 3 тысячи рублей и быстро починят.

Котин секунды четыре в упор смотрит на меня. Я слегка улыбаюсь. В конце концов, если меня и в дальнейшем будет оценивать какая-то Шапира, то пошли они все «в кассу», а я уйду на завод.

Котин снимает трубку и вызывает Шапиру. Тот тут же прикатывается колобком – маленький, кругленький, морда - шире плечь. 

Котин:
- Быстро выписывай командировку и выезжай в Лугу чинить стабилизатор, а Мироненко тут поработает за тебя.
- Жозеф Яковлевич, я же не специалист в этом деле…
- Он тоже не специалист в твоём деле. Вот и будете соревноваться, кто из вас быстрее освоит дело другого. Мне кажется, что Мироненко скорее освоит составление ведомостей на получение премий, чем ты ремонт сложнейшей техники.

А сейчас иди и исправляй ведомость, деньги найди, хоть из своего кармана, и чтобы через час он их получил.
Идите… оба! Решайте – кто из вас поедет в Лугу!

Мы выкатываемся из кабинета, он к себе, а я к себе. Минут через 40 меня вызывают в кассу расписаться в двух ведомостях. Расписываюсь. Кассирша хохочет.

В Луге меня встречает инженер-испытатель Гера Толмачёв, отличный парень, одессит, балагур - всегда в хорошем настроении. Спрашиваю, что случилось. Отвечает, что ничего серьёзного – сейчас покушаем, а потом займёмся делом.
Машина подвозит нас к трём деревянным домикам, стоящим в лесу. Меня знакомят с руководителем испытаний от ЦНИИ-173   Висягиным, высоким симпатичным мужчиной, который сразу же уточняет распорядок сегодняшнего дня – работы прекратить и начать подготовку к пионерскому костру.  Спрашиваю, что ещё за костёр. Мне говорят, чтобы я не брал в голову – это банкет у костра в честь твоего приезда.  Костёр был великолепный. Его развели недалеко от берега очень симпатичного озера. Собралось человек двадцать. Взоры собравшихся были сконцентрированы на канистре, стоящей на табуретке. В связи с отсутствием бутылок со спиртным и наличием очень обильной и калорийной закуски, было не трудно догадаться, что в канистре спирт. Висягин мне понравился. И не потому, что он разливал спирт, а потому, что соблюдал контроль за состоянием каждого из собравшихся у костра, вовремя отлучая отдельных лиц от канистры. Народ, видимо, к этому порядку привык и не обсуждал решения руководителя.  Утром я спросил у Геры далеко ли добираться до рабочей площадки, на что получил ответ:
- Ни, трошки навкоси у вогнища.
- В лесу?
- Ни, усэридини озэра.
- Танк утонул?
- Та ни очень, донэрнуть можно. Зараз пишлы поныряем.

Гера, когда пытался через силу шутить, начинал изъясняться на какой-то помеси южных диалектов, и сразу было понятно, что дела плохи. У меня с детства выработалась привычка – принимать случившееся, как факт, который обсуждать бесполезно, тем более переживать, «лить слёзы» и т.п. Если что-то можно исправить – надо обязательно найти способы исправления, если исправить невозможно – надо выкинуть это из головы. Как говориться – « померла, так померла».
- Гера, а зачем нырять?
- Висягин устроил конкурс. Кто накинет трос на буксирный крюк танка – тому литр спирта. А у нас любителей спиртного навалом – зацепят.
- Давно он утонул?
- Вчера утром, когда загнали танк в воду, чтобы помыть. А он сполз. Глубина небольшая, чуть больше 3-х метров, но трос с коушем очень тяжелый и неудобный. Можешь понырять, если хочешь. На башню танка можно встать, вода по колено будет.
- Почему водолазов не вызвали, а только меня?
- Ты свой. Болтать не будешь. К тому же может быть что-нибудь починишь. А если водолазов – начнётся такое!

Комиссии, дознания, наказания. А так вытащим, просушим, а если ещё с твоей помощью всё будет работать, так это всеобщая радость. Ну, пошли нырять.

Не буду описывать процедуру «нырняния». Друг за другом, иногда вдвоём, иногда коллективом – безрезультатно. Я тоже пару раз нырнул. Наконец «киношник» из ЦНИИ-173 каким- то образом умудрился зацепить трос. Ему тут же была вручена литровая банка из-под помидоров до краёв налитая спиртом. И пока мы три дня сушили танк, киношник три дня не просыхал.

Погода стояла прекрасная, рабочая форма состояла из одних трусов. Всё, что можно было без особого труда и нарушения регулировок демонтировать, было снято и грелось на солнышке, в том числе блоки, коробки, электродвигатели, умформеры и пр. Вскрывая блоки и коробки, я не обнаружил внутри ни капли воды.  Танк два дня в воде, а герметичность– нерушима. Без неприятностей тоже не обошлось, но на пятый день всё заработало. Осталось проверить нашу работу стрельбой.

В связи с тем, что это были конструкторские испытания опытного дальномера, проводимые ЦНИИ-173, участие военных заключалось только в выделении нам директриссы и времени для проведения стрельб. За всё остальное отвечал  Висягин, в т.ч. и за технику безопасности. Дальность стрельбы – 2 км, цель  - черный силуэт танка посредине фанерного щита размером 8 х 6 м,. Координаты пробоин замерялись, после чего обводились краской при помощи кисти. Всё просто. В стороне от щита в блиндажике сидел киношник, «употребивший литр», а при нём ведро с краской и кисть. После выстрела он смело шёл к щиту устанавливал лесенку, забирался на неё, кистью отмечал дырку, замерял координаты, а сделав дело и помахав нам белой рубашкой, уходил в блиндаж. Увидив в прицел белую тряпку, мы через минуту делали следующий выстрел. Рации, телефона, тем более мобильника – не было.

Приступаем к стрельбе. Выстрел. Ждём отмашку белой рубахой. Есть.  Второй выстрел. Отмашка.  Третий выстрел. Чего-то очень долго нет белой рубахи. В танке только наводчик и Висягин. Все остальные расположились недалеко от танка, кто спит, кто загорает, а мы дуемся в преферанс. Из танкового люка появляется голова Висягина:
- Преферансисты, смотайтесь к щиту, узнайте, чего там «кино заснуло». 

Садимся в ГАЗ-69 и к щиту. Подъезжаем. Двое идут к блиндажу, а мы двое к щиту.
Кошмар! Под щитом в черном комбинезоне весь в крови и в краске лежит киношник. Недалеко от него рядом с берёзкой лежит белая рубаха.

Поднимаем кинщика, осторожно заносим в машину и гоним к танку. Там ребята хватают аптечку и начинают приводить в чувство раненого. Висягин сливает охлаждающую жидкость из блока дальномера (это спирт). Киношник приходит в себя. Ему вливают в рот разведёную водой спиртягу. Улыбается – значит будет жить.

Вспоминаю свой «вариантик», случившийся в Нясино.
Парню досталось, но мужик крепкий. Опохмелившись от контузии, пытается рассказать о случившемся. Сложив вместе его рассказ с нашими действиями во время стрельбы, вырисовывается следующее: щит сколочен из брёвен и листов фанеры, на нём чёрный силуэт танка, у киношника черный комбинезон.

Когда он закрашивает пробоины, то сливается с силуетом – черное на чёрном. Взбирается по хлипкой лесенке, в одной руке ведро с краской в другой большущая кисть, под мышкой дурачина прижимал белую рубаху. Подняв руку с кистью выронил рубаху. Рубаху порывом ветра водрузило на берёзку. Дырка от снаряда оказалась высоко, пришлось с ведром карабкаться на последнюю ступеньку. Мы приняли рубаху на берёзке за команду стрелять. Вторым выстрелом сделали пробоину в щите в нескольких сантиметрах от его головы. Он грохнулся вниз. Видимо мужик, как и я в Нясино, на какое-то время потерял сознание. Наводчик, сделав этот выстрел, о чём-то стал болтать с Висягиным.

Поболтав, глянул в прицел – белая рубаха даёт команду на третий выстрел. Третий выстрел наводчик сорвал - снаряд влетел в щит на два метра ниже и чуть не прикончил лежащего киношника.

За одну неделю утопить танк и чуть не убить человека – это чересчур. Надо уносить отсюда ноги, и чем быстрее – тем лучше.

На следующее утро я пожелал дважды герою скорейшего выздоровления, вручил ему свою заначку – бутылку коньяка, и убыл в Ленинград добывать свои кровные 56 дней отгулов.

9.8. Окуляр, твою мать!

Я, пожалуй, не буду детально вспоминать ту трагикомическую историю, как мой друг Вовка Саврей исчез после обеда и объявился в кубрике весь помятый и заспанный лишь к ужину следующего дня. «Одарённый» шел полным ходом штормовым морем в Балтийск и исход падения человека за борт был ясен всем. Командование эсминца, из уважения к моему пропавшему другу, приняло решение приспустить флаг корабля, да не успело – Вова очень проголодался...

Самое интересное, что этот свой трюк он повторил ровно через четыре года, уехав в Магадан и исчезнув аж на 40 лет. На этот раз я и его сослуживцы по ленинградскому НИИ-303 после 10-летних безуспешных поисков, следуя морским традициям, всё же приспустили флаг. Ведь Колыма, Чукотка и Якутия – это не Маркизова лужа и не кладовка центрального автомата стрельбы. Сорок лет! Мне и нескольким товарищам удалось каким-то образом дожить до момента его возвращения, а многим не повезло…

Однако, хватит о грустном. Лучше я пристроюсь в кильватер к однокашнику по группе Е509 мультиматерному МАТобеспечителю Г.К. Столярову. Его сага о штанах мне очень понравилась, но, к сожалению, тему он вычерпал до дна. Выше «штанов» я, пожалуй, не потяну, а ниже, предположим про галоши, попробую кое-что наскрести. Наскребу, пожалуй, я вам историю о том, как мы с Дмитрием Федоровичем Устиновым, чьё имя носит наш Военмех, чуть было не оформили совместное авторское свидетельство на изобретение.

В 1960 году главный конструктор Ленинградского Кировского завода Ж.Я. Котин командировал меня к Борису Ивановичу Шавырину, начальнику и главному конструктору Коломенского КБМ, для макетирования комплекса управляемого вооружения «Скорпион» на тяжелом танке Т-10М.

Надо сказать, что танк был доставлен на Щуровский полигон за три дня до моего приезда. Экипаж и охрана оформили передачу танка в КБМ и, ничего никому не сказав, уехали в Ленинград часа за четыре до моего прибытия в Коломну.

Не зная об этом, я являюсь к Борису Ивановичу, представляюсь и узнаю, что был звонок из Москвы - через два дня на стрельбы ПТУРС с нашего танка  должен подъехать Зам. Председателя Совета Министров СССР Дмитрий Федорович Устинов.

Цейтнот, надо срочно оборудовать танк, тренироваться и стрелять.

Приезжаем на полигон, а там, кроме меня и танка, из кировчан никого нет!

Если Господь Бог в трёх лицах, то я оказываюсь в пяти - за себя любимого и за четырёх членов танкового экипажа!

Выхода нет. Оценив обстановку благоприобретенными в Балтпоходе флотскими эпитетами, включаюсь  в работу за пятерых. Танк я знал в совершенстве, водить умел хорошо, но получить удостоверение на право вождения, которое больше года лежало в заводоуправлении, не удосужился. И это могло привести к длительному сроку заключения  (об этом как-нибудь потом).

С ребятами из КБМ мы за ночь пришпандорили к 122 мм танковой пушке направляющую для пуска ракет, установили в башне рядом с прицелом аппаратуру со здоровенной рукоятью управления (ракета управлялась по проводам) и в середине следующего дня сделали первый пуск с места. Удачно! 

Предстояло учиться стрелять с ходу.
Я наводчику популярно объяснил все тонкости поведения при стрельбе в движении по раздолбанной трассе, сел за рычаги и стал катать бедолагу.

Мой наводчик, работник КБМ, отставной лётчик-истребитель, прошедший Отечественную войну от звонка до звонка, повоевавший в Корее, весь в орденах, да еще Герой Союза, был мужик крупный с пропорционально габаритным носом.
Как в дальнейшем оказалось, этот самый нос оказался абсолютно ненужным при стрельбе с движущегося танка. По книгам-то я знал, что для качественного выполнения боевых задач лётчикам необходимо материться, но не представлял, что так громко. Мой летчик-наводчик заглушал рёв танкового двигателя, а это около 120 дб!

К тому же я не мог понять нового для меня выражения «окуляр его мать!!!»
Но когда мы вылезли из танка и встретились, я всё понял, понял и причину и следствие. Причиной был окуляр прицела, а следствием - нос, разбитый вдребезги об этот окуляр, а также ракета, потерянная где-то на полпути.
Дело в том, что ему приходилось намного хуже, чем Юлию Цезарю. Если Цезарю нужно было читать, писать и еще что-то делать одновременно, то моему наводчику в грохочущем на ухабах танке пришлось:

1. Неотрывно держась двумя руками за полуметровую рукоятку, управлять ею ракетой в полёте.
2. Чтобы не изуродовать лицо об окуляр прицела при ударах на колдобинах и не потерять из вида ПТУРС - изо всех сил прижимать голову к налобнику прицела, держа обе руки в стороне.
3. Поворачивать пульт прицела  для компенсации гироскопического увода  поля зрения с цели, по которой стрелял (а руки-то заняты вышеупомянутой рукояткой).
4. Заглушать танковый мотор проклятиями в адреса окуляра и его матери, бронетанковой техники и её изобретателей и меня лично.
Какой там Юлик Цезарь с его талантами, окуляр его мать!
Надо было спасать наводчика, КБМ и честь «Кировского завода».
Мысль пришла на следующее утро, катализатором стал распухший за ночь нос Героя Союза.

Полигон это не завод, к тому же полнейший цейтнот. Пришлось использовать подручный материал. Я нашел два резиновых сапога и бельевую верёвку. Смысл изобретения заключался в следующем – верхний конец куска верёвки привязывался к левой рукоятке пульта прицела, а нижний конец к резиновому сапогу, так же обустраивалась правая рукоятка и правый сапог.

Наводчик должен засунуть ноги в сапоги и опуская левую ногу вниз поворачивать пульт прицела влево, а опуская правую – вправо. И не страшны нам уводы всяческой там гироскопии – у нас работают ноги!

Испытали – действует, но неудобно сидеть в прыгающем на ухабах танке с задранными вверх ногами.  Усовершенствовал! Выручила дверь домика, в котором прятались полигонные работники во время непогоды. У неё были две здоровенные дверные петли. Демонтировали дверь. Приварили дверные петли к полу башни. Одной частью петли к полу, а ко второй привинтили кусок доски от двери, получилась педаль, потом вторая. Отрезал галоши от резиновых сапог, прибил их к педалям и прикрепил нижние концы верёвок к свободным концам педалей.  Ноги в галоши, упор есть, поворачивай педаль и управляй прицелом.
Герой лётчик оценил изобретение. Ура!

Обклеив пластырями разбитый нос, поехали тренироваться. В процессе езды звук танкового двигателя уже прослушивался.

Не успели мы сделать два или три тренировочных заезда, как нас остановили и объявили, что на подъезде Д.Ф. Устинов с высокопоставленными представителями министерств и ведомств, Ж.Я. Котин тоже среди них.   Готовность № 1 !
Начальство прибыло.   Мы сделали два заезда со стрельбой – удачно!

Дмитрий Федорович подзывает нас, задаёт мне вопросы, косо посматривая на наводчика с украшенным пластырями носом.

Затем просит показать установку аппаратуры внутри башни.
Тут я понял, что моя бронетанковая карьера кончена, и надо проситься обратно на флот. Стремительно влетаю на место заряжающего в правой части башни, а Устинов довольно уверенно спускается в левый люк через сидение командира на сидение наводчика.

О дальнейшем догадываетесь? Правильно – он запутывается ногами в веревках, обнаруживает какие-то деревяшки с галошами, и совершенно спокойно говорит:
- А это что-то новенькое…

Делать нечего, и я, стараясь не выдать волнения, честно докладываю обстановку, создавшуюся перед его приездом. Напоминаю о носе летчика-наводчика и о его заплывающим синевой правом подглазии. Уверяю, что моё изобретение - мера временная, и что в дальнейшем конструкция будет значительно усовершенствована.

Он спросил, где я учился. Услышав, что в Военмехе, как-то загадочно проговорил:
- Тогда всё понятно…

Мне показалось, что это приговор (видимо, сам то он оканчивал МВТУ).

Ничего лучшего в своё оправдание не придумав, я решил его разжалобить, и стал умолять не говорить о моём «изобретении» Ж.Я. Котину, мол, он меня тут же выгонит с работы.

Устинов прервал меня и объявил, что это гениальное изобретение - впервые в истории танкостроения я применил в конструкции танковой башни бельевые верёвки, дверные петли, доски и галоши.

Единственное, как он сказал, «маленькое замечание» - вместо рычага, которым управляется ПТУРС, следует применить маленький кнюппель с колечком под большой палец и расположить его на рукоятке прицела – тогда вместо двух рук ракетой можно управлять одним большим пальцем. При этом освободятся руки, станут ненужными верёвки, галоши и педали. А соревнование с Юлием Цезарем можно прекратить.

- Оформляй авторское свидетельство на нас двоих, а твоему Котину я ничего не скажу. Ну что, вылезаем?

Все это было сказано совершенно серьёзно, без тени улыбки.
Мы вылезли и мгновенно были окружены сопровождающими лицами.

Вопрос был один:
- Ну, как Дмитрий Фёдорович?
Дмитрий Федорович взял Котина под руку и, обращаясь к аудитории, сказал:
- Я всегда удивлялся таланту Жозефа Яковлевича использовать самые современные достижения науки и техники в создании бронетехники. Но здесь он превзошел себя, применив в конструкции башенного оборудования бельевые верёвки, дверь вон от того домика и довольно вместительные резиновые галоши. Уверен, что всё это было сделано не без вашего участия, Борис Иванович?
Борис Иванович Шавырин был информирован о моём изобретении и подыграл Устинову:
– Конечно, ведь мы выполняли Ваше поручение, Дмитрий Федорович…

Сопровождающие лица бросились к танку. Хохот, всеобщее веселье. Я укоризненно напоминаю Устинову об обещании, а он:
- Спасибо, военмеховец! Если б не твоё изобретение, нам сегодня вряд ли удалось увидеть, как танк блестяще поражает ракетами удаленные цели. Котин, премируй его и повысь в должности! Спасибо всем!

Через пару месяцев я стал ведущим инженером. А про премирование, как это часто случалось у Котина, он забыл дать соответствующее указание…

После этого случая, работая уже в Миноборонпроме СССР, я несколько раз встречался с Дмитрием Федоровичем. А в 1976 году, он, будучи назначен Министром обороны СССР, использовал меня «для постановки на место» Генштаба МО CCCР (если интересно, то в следующий раз).
Кстати, о том, что Дмитрий Федорович окончил Военмех, я узнал только в 1980 году на вручении Военмеху ордена Ленина.

Да, совсем забыл рассказать о судьбе «кнюппеля», предложенного Д.Ф.Устиновым.

В том же году при встрече с А.Э. Нудельманом я рассказал ему и эту историю, и про кнюппель. А чуть позже, когда мы начали в «Гороховце» испытания нового ракетно-пушечного истребителя танков «Объект 287», на рукоятке прицела для управления ПТУРС «Фаланга» (детища фирмы А.Э. Нудельмана) был установлен тот самый кнюппель и никаких веревок, досок и галош.

Так мы с Дмитрием Федоровичем «лишились» совместного авторского свидетельства.
А Александр Эммануилович даже бутылки не поставил.
Обидно, Зин!

9.9. Прежде, чем высовываться, посмотри по сторонам

В конце 1958 года напряжение в заводских цехах начало стихать и я неожиданно был привлечён в ОКБТ к работе по созданию истребителя танков об.282. Началось это с того, что меня позвал начальник конструкторского отдела и одновременно ведущий инженер объекта 282 дважды лауреат Сталинской премии Николай Фёдорович Шашмурин:
- Юрий Михайлович, ты, как мне сообщили, разбираешься в приводах дистанционного наведения и стабилизаторах.
- Как Вам сказать – в объёме того, что мне дал Военмех, а также небольшой опыт в Коврове и здесь…
- Ну, это не мало по сравнению с моими знаниями (смеётся). У меня к тебе просьба –не можешь ли ты подсказать, где у нас в Ленинграде найти сильную организацию, которая могла бы быстро сделать следящий привод от прицела к двум пушкам. Пошли - я покажу тебе наше детище. Мы пошли в опытный цех МХ-100 и он показал мне объект 282. Танк мне не понравился. Какой-то надуманный и несерьёзный. Две пушки, котрые были похожи на обрезки водосточных труб, выдвигались из внутренних полостей танка при помощи «кульмана» - складывающегося механизма для передвижения чертёжной линейки. Вместо чертёжных линеек были стволы, напоминающие «базуки» времён Второй мировой войны, только несколько больше и «заткнутые» с одной стороны. Подробнее это чудо я описал в рассказе « Фокусники поневоле».

На мой вопрос: «Это Ваше творение?», Шашмурин ответил загадочно: «Если бы моё… ». В дальнейшем я, разобравшись во взаимоотношениях Котина и Шашмурина кое-что понял, но об этом будет отдельный рассказ.

Затем он провёл меня по конструкторским отделам и познакомил с главными участниками создания об.282: И.А.Мадерой, Г.Я.Андандонским, Ц.Н. Гольтбурт, Л.И.Горлицким и др. После экскурсии практически по всему ОКБТ мы пришли в его отдел. Бывает же такое – неожиданно встречаются два человека и заключается дружба и полное взаимопонимание на всю оставшуюся жизнь. Пока мы ходили по КБ, мне пришла мысль, «убить двух зайцев»: решить проблему Шашмурина и одновременно попытаться вовлечь в эту работу товарищей по Военмеху В. Саврея и В. Веселова из НИИ-303, знаменитого своими разработками для ВМФ.

Через пару дней мы с Николаем Фёдоровичем посетили главного инженера НИИ-303 Формаковского, а чуть позже организовали его встречу с нашим Ж.Я.Котиным. После встречи Котин поблагодарил нас за оперативность и по предложению Шашмурина назначил меня «заместителем ведущего инженера объекта 282». Ни до ни после такой должности в ОКБТ не было, да и она просуществовала меньше месяца.

Далее Котин собирает техсовет, на котором обсуждаются вопросы, подлежащие включению в договор с НИИ-303 и соответствующее техническое задание. О моём назначении в должность заместителя Шашмурина он прилюдно объявил, но никакого письменного приказа не последовало. Своему новому статусу я особого значения не придал, но само моё назначение обидело многих, что проявилось незамедлительно.

Первые, кто мне посоветовали быть очень осторожным, были ведущие конструкторы отдела вооружения Григорий Яковлевич Андандонский (отец «кульмана» и установки в танке прицелных устройств) и Лев Израилевич Горлицкий (Выпускник Военмеха и папа всей артчасти, включая механизм заряжания) Особо осторожно они посоветовали мне общаться с Мадерой – нач. отдела электрооборудования и его подчинённым - Розенблатом.

Что касается Розенблата понятно – он старший инженер, как и я, но на 10 лет старше, а чем я мог обидеть Мадеру – непонятно.

Не буду рассказывать, как с привлечением лаборатории вооружения мы изготовили специальный стенд для установки, настройки и отработки будущих синхронно-следящих приводов и системы стабилизации орудий. Как вдвоём с Тамарой Завариной «создали» релейную схему, которая «неожиданно» заработала и обеспечила функционирование механизмов заряжания и подъёма орудий из «нижнего» положения в верхнее. Всё вроде бы катилось нормально, если бы… Началось с того, что обо мне вспомнил директор И.С.Исаев. Дело в том , что в заводском цехе на опытном образце тяжёлого танка объекте 277, бригадой ЦНИИ-173 не очень успешно «доводился до ума» новый стабилизатор вооружения «Гроза». К тому же, кроме «Грозы», был ещё целый букет всяческих неприятностей и нерешаемых вопросов. А так, как эта машина готовилась к правительственному показу в конце года, директор лично следил за её сборкой и частенько заходил в цех. Однажды он вспомнил обо мне. Вроде бы в цехе мелькают те же знакомые по танку Т-10М «московские» лица, а Мироненко где-то валяет дурака. Найти его срочно! И меня нашли.

Пришлось стать «Фигаром». Танк «277» - Мироненко здесь, танк «282» - Мироненко там. Мотался, как заведённый. На некоторое время ко мне приклеилась кличка «Фигаренка». Причём большее время пришлось проводить на 277-ом. Этим воспользовались мои недруги, начались козни и соответствующие неприятности. Первый трагикомичный случай произошёл в НИИ-303.

Мы вместе с И.А.Мадерой приехали туда для обсуждения технического задания. Со стороны НИИ присутствовали Фармаковский, Цырлин, Сиротский и ещё человека три, а нас только двое - Мадера не разбирающийся в «кибернетике» и я «не очень», к тому же впервые ставший представителем закзчика.

С самого начала Мадера был буквально оглаушен новой для него терминологией, формулировками и обилием формул, писавшихся мелом на доске. Однако Илья Аронович достойно выдержал эту психическую атаку. Имея среднетехническое образование, полученное накануне войны, и опыт общения с инженерами и руководством ЦНИИ-173 и Красногорского оптико-механического завода, он чётко отстаивал наши интересы.

Несколько раз я пытался включиться в «беседу», но Мадера меня грубо прерывал, довольно заметно для окружающих стуча своим левым кулаком по моей правой руке.

Когда же я попытался интеллигентно подправить явную чушь, которую «сморозил» Илья Аронович, он неожиданно грубо осадил меня: «Не лезьте … здесь идёт серьёзный разговор!».

Я растерялся и заткнулся. Объявили перерыв. В перерыве он подошёл ко мне, как ни в чём не бывало, и спросил, что такое «передаточная функция» и ещё что-то. Я понял, что это для меня «момент истины», когда могу отомстить ему за подлость и хамство.

Со спокойным выражением лица я выдал ему такую «дэзу», которая на порядок могла заменить хороший удар кулаком. И я не ошибся – оказалось, что у Мадеры отсутствие высшего образования компенсировалась необыкновенной памятью. Через 20 минут он слово в слово выдал мою «ахинею» за свои знания. Эффект был потрясающий… Мадеру превратили в Херес.

Следующее утро. Телефонный звонок. Мадера:
- Юрий Михайлович, поднимитесь ко мне, пожалуйста.
- Илья Аронович, это будет сугубо технический разговор?
- Конечно, Юрий Михайлович.

Поднимаюсь на третий этаж. Встаёт, подаёт руку, здороваемся.
Приглашает присесть. Сажусь.
- Юрий Михайлович, у меня есть, по-моему, очень хорошее предложение, давайте договоримся, раз и навсегда, не делать гадости друг другу. Вы согласны?

Чего, чего, но этого я не ожидал. Начал что-то мямлить. Он же спокойным голосом повторил своё предложение, на что я дал ему честное слово соблюдать нейтралитет.

В дальнейшем свои «клятвы» мы сдержали. Пока я работал в ОКБТ, он по возможности меня поддерживал. А когда я стал Министерским работником, а он зам. главного конструктора, то всячески помогал ему в работе со смежниками, выколачивал финансирование, необходимое оборудование, комплектующие и «уточнял» сроки выполнения работ.

Другие же чуть ли не ежедневно «несли» на меня Котину всякую грязь. В числе оных был и Розенблат –«умный и очень обаятельный парень», как его охарактеризовал в своих воспоминаниях В.Саврей.

Этот «обаяшка», конструктор металлических корпусов для защиты серийных микрокнопок, от которого Мадера избавился, сделав его посредником между работниками НИИ-303 и разработчиками танка, оказался самым подлым. Как мне потом доложили, уходя вечером из помещения стенда, он взял бутылочку-четвертинку из под водки, при помощи которой мы доливали в гидросистему масло АГМ. Поставил её на видное место, а рядом положил кусок хлеба.

Тем же вечером на стенд был приглашён Котин лично убедиться, чем занимаются Мироненко и его подчинённые в рабочее время. Мало того, на следующее утро я прочёл на доске объявлений приказ начальника опытной базы Г.Т.Кабацкого: «… такого-то числа старший техник П.Поддёрнов, уходя из цеха, не выключил подзарядный агрегат, что могло привести к пожару. В целях исключения подобных случаев, объявить Мироненкю Ю.М строгий выговор и предупредить его, что при повторении подобного, к нему будут приняты исключительные меры».

Я поднял застеклённую раму, прикрывающую доску, вынул ручку и, дописав – « вплоть до РАССТРЕЛА!!!», двинулся к Кабацкому.

- Григорий Тимофеевич! Мы с Петькой Поддёрновым не имеем друг к другу никакого отношения и работаем в разных подразделениях! За что – меня к расстрелу!
- Не бери в голову. Выговор в конце года автоматичеки снимется.
- Да на кой чёрт он мне вообще-то нужен?! И за что?
- Считай, что для профилактики. Не терзай мне нервы! Это не моя инициатива, а твоих «друзей». Пойми и забудь. Ты же парень умный. Иди работай. Я всё сказал.

Выйдя от Кабацкого, я снял его приказ и хранил до переезда в Москву.

А тучи вокруг меня продолжали сгущаться. Иду к Шашмурину. Его совет был следующий : « Пока эти сволочи тебя не съели, не появляйся в КБ, работай на 277-ом под прикрытием директора завода, там тебя даже Котин пальцем не посмеет тронуть, а здесь мафия. Вкалывай и обрастай связями.

И я пошёл вкалывать и обрастать…

Работа на классическом тяжелом танке об.277 была крайне изнурительной – приходилось вкалывать сутками. Зато был получен результат плюс три авторских свидетельства. Танк мы отработали до звона. Стабилизатор «Гроза» по точностным характеристикам превзошел всёх своих предшественников. Моя трудовая книжка пополнилась благодарностями в приказах директора завода, но «мафия», как выяснилось позже, затаилась в поисках контраргументов. И в конце концов их нашла. Идея была

великолепной – вытащить из авторитетного коллектива, добившегося хороших результатов, и сунуть в «грязь». Под грязью имелась в виду деятельность по доработке объекта 282, т.е. возвращение в «родные Пенаты», откуда полгода назад «унёс ноги». Дела там шли плоховато, сборный коллектив из противоборствующих сторон нашего ОКБТ и присоединённая к ним группа работников НИИ-303 завязли с «функлицированием» системы управления наведением «орудий», кинематики их заряжания и подъёма вверх. Месяца три они не могли разобраться, чъя вина в неработоспособности многочисленных микрокнопок, расположенных в бункерах, на «кульмане», поворотных платформах и в «стволах» орудий. Андандонский и Горлицкий обвиняли Розенблата и отдел Мадеры, а те наоборот. Дело дошло даже до драки Андандонского с Розенблатом. Моим друзьям из НИИ-303 тоже не везло с отладкой системы управления и следящих приводов – сказывались фантастически короткие сроки, выданные на их проектирование и изготовление. Быстро разобравшись в этой обстановке я принял решение держаться в сторонке и занял нейтральную позицию, откровенно валяя дурака. Сроки поджимали, правительственный показ был близок. Кое-как объединённому «коллективу» удалось «изобразить» кое-какую работоспособность механики и кибернетики и даже сделать перед отправкой танка на Кубинку несколько пробных выстрелов. Объект 282 с экипажем, в который вошёл мой друг В.Саврей, был отправлен по железной дороге. Вроде бы для меня эпопея с 282-ым закончилась, но – нет! В самый последний момент мне «нашлось» место в автобусе сопровождающему трейлер с танком «277» в сторону Кубинки. Там же я узнал, что к команде 277-го я не принадлежу, а присоединён к «282-му».

Как всё это кончилось и чем - более подробно в рассказе «Фокусники поневоле».

9.10. Фокусники поневоле

2 сентября 1959 года - правительственный показ бронетанковой техники на полигоне в подмосковной Кубинке.

За несколько месяцев до этого показа волею судеб мы два выпускника Военмеха из группы Е-509 Мироненко Ю.М. и Саврей В.С. стали «соучастниками» создания нового танка - объект 282.

А сейчас я и Володя Саврей в составе небольшой группы работников Ленинградского «Кировского завода»: директора завода И.С.Исаева, главного конструктора Ж.Я.Котина, вед.инженера объекта Н.Ф.Шашмурина, нач. опытной базы Г.Т.Кабацкого, инженера В. Тимофеева и ещё нескольких человек прибыли на Кубинку с двумя опытными образцами новых танков - объектами 282 и 277.

Надо сказать, что я одновременно участвовал в разработке обоих танков, но на показе был задействован только для демонстрации об.282. Коротко о нём. Это был образец безбашенного танка ( высота 180см). вооружённого двумя лёгкими безоткатными короткоствольными орудиями для стрельбы 152 мм активно-реактивными снарядами.

Орудия в походном положении располагались в специальных отсеках в правой и в левой части корпуса танка и прикрывались сверху броневыми крышками. Для производства выстрелов крышки открывались и орудия выдвигались наружу. Заряжание производилось внутри танка механизмом барабанного типа с дульной части орудия.

Надо сказать, что вся техника представляемая для показа, в обязательном порядке по прибытии на полигон должна была быть вымыта и покрашена. Представители промышленности непонятно по каким причинам к этим работам не допускались. Приехал, сдал танк полигону и получил его вымытым и покрашенным. Далее тебя допускают к нему только с разрешения полигонного руководства под «присмотром» специально назначенного офицера. К нашему счастью этим офицерам всё было до «лампочки». И пока мы возились со своей техникой они занимались своими делами, т.е. в основном отсутствовали.

31 августа 1959 года мы получаем вымытую и покрашенную машину. Вы не представляете какой у нас был душевный подъём. Ещё полтора года назад мы были обычными студентами, а сейчас нам в числе немногих доверено представлять промышленность на правительственном показе. Обалдеть! Включаем аппаратуру и …немедленно всё выключаем. Машина наполняется характерным запахом подгоревшей изоляции проводов. Что-то внутри ещё потрескивает, но вскоре кроме противного запаха и чувства, что мы уже не избранники, а погорельцы, ничего не остаётся. Надо отдать должное – паникёрами мы никогда не были, поэтому соответственно «охарактеризовав» возникшую ситуацию, спокойно, не суетясь, стали выяснять причину случившегося.

Дело в том, что аппаратурные коробки и блоки имели сварные корпуса и были пыле-влаго незащищенными. Солдаты, которым был доверен единственный опытный образец нового танка, проявив инициативу, а может быть, исполняя «волю» наших конкурентов, открыли люки и прошлись пожарным брандспойтом по боевому отделению. «Помыли» аппаратуру и всё , что было внутри, а потом занялась своим делом, т.е. мытьём снаружи и покраской.

В этом не трудно было разобраться, внутри блоков вода не успела высохнуть. Волей-неволей пришлось на некоторое время заняться «самокритикой» - солдаты солдатами, а мы два козла не удосужились, как следует осмотреть аппаратуру!

В процессе самокритики родилась единственно приемлемая мысль, хоть как-то изобразить работоспособность наших приводов наведения и управления, а также хотя бы стрельнуть в сторону цели. В связи с выходом из строя вращающегося контактного устройства полностью обесточилась связь электроблоков боевого отделения, где сидел наводчик Саврей, с частью аппаратуры, расположенной в коропусе танка в районе механика водителя. Поэтому мы решили соединить их навесными проводами напрямую. При этом автоматика и следящий привод были заменены на орально-ручное управление. Саврей должен был, перекрикивая рёв танкового двигателя прокричать мне, что он хочет поднять, например, правое орудие – я же должен соединить концы соответствующих двух проводов, одного, идущего «от Саврея», с другим, выведенным из коробки, находящийся в районе водителя. Поворачивать пушки он мог без моей помощи, горизонтальные приводы работали. Точно таким же методом поднималась левая пушка. Единственное, что мы никак не могли обеспечить, это наведение стволов по вертикали – электроника вышла полностью из строя. Единственный выход из положения, это заранее установить определённый и фиксированный угол возвышения. угол вертикального наведения.

Стрелять нам было разрешено с места на дальность 2 км, поэтому по горизонтали Саврей мог работающим приводом навести пушку на цель, а вот какой задать и зафиксировать угол возвышения, чтобы хоть как-то изобразить прицельную стрельбу,это вопрос… Мало того механизм заряжания напрочь отказался работать, поэтому надо заранее вручную зарядить обе пушки и опустить их заряженные вниз. Ну, а заставят сделать третий выстрел…- дохлый вариант!

Нам единственное в чём повезло – это в том, что мы прихватили с собой принципиальные электросхемы всей нашей «кибернетики» и электрооборудования – гении, другого слова трудно подобрать.

Был, конечно, ещё альтернативный вариант – устроить скандал, обвинить полигон в халатности или преднамеренности и т.д. и т.п., но это привело бы к снятию машины с показа и к долговременным вдребезги испорченным отношениям с Минобороны – овчинка не стоила выделки. Делать нечего, пришлось обо всём доложить Николаю Фёдоровичу Шашмурину. Отдать ему должное, он никогда не отрывался от земли, в смысле не витал в облаках, поэтому сказал: « Всё понял, иду докладывать Котину». Через час он пришёл и рассказал, что доложил наши варианты Котину и Исаеву. Ими принят к реализации первый вариант, но они обо всём, что произошло будут «не в курсе». Действуйте, мол, по своему усмотрению, ответственный – Шашмурин. И мы стали действовать. Про колдовство с блоками и элементной базой, а также о процедуре перепайки и вывода нужных проводов из коробок и блоков, рассказывать не имеет смысла.

Главное, что ко второй половине 1 сентября всё было закончено и мы приступили к репетициям показа будущего «фокуса». Фокус отрепетированный «до звона» был необходим на случай, если кто-нибудь из высочайшего руководства захочет, чтобы ему продемонстрировали, как выдвигаются орудия, как поворачиваются и т.д. К вечеру 1 сентября круг «заговорщиков» расширился. Кроме меня, Володи и Шашмурина к нам присоединились Кабацкий с Тимофеевым, которые предложили «фокус» с третьим выстрелом, а если «повезёт», то может быть и с четвёртым…

Наступает 2 сентября – показ! Мы занимаем свои места. Володя в поворотной части, я на месте водителя. Раскладываю на коленях необходимые провода с прикреплёнными к ним бирочками, чтобы не перепутать. Ловкость рук – залог успеха, я же релейная коробка. Наш танк стоит на бетонной полосе, перпендикулярной правительственной трибуне, метрах в 70 от неё. В 15 метрах от танка густые кусты высотою около 2-х метров.

Первая часть показа – это осмотр представленной техники и доклады главных конструкторов. Высокопоставленные лица пешком проходят вдоль шеренги танков, выслушивают доклады и, если им очень надо, взбираются на танки, а иногда даже залезают внутрь. Вот и дошла очередь до нас. Далее я буду рассказывать только о том, что я видел, слышал и чувствовал, прибавив к этому то, что мне потом кратко рассказал Саврей. Сижу с открытым люком, голова на половину торчит из него. Впереди стрельбовое поле длинною около 3-х км. Двигатель выключен. Где-то сбоку слышны голоса – это видимо наши докладывают, слов не разобрать. Как чётки перебираю провода. Нам повезло – двигатель заводить не надо, т.к. танк подключили к специальной колонке и электропитание получаем от неё. Волнует вопрос, услышу ли я команды Володьки, если он включит электрику и гидравлику… Поднимаю голову и невольно вздрагиваю – в двух метрах стоят директор И.С. Исаев и Ж.Я. Котин и в упор смотрят на меня. За спиною слышится голос Володи Саврея, который с кем-то здоровается и что-то ещё говорит. Видимо разговор происходит снаружи танка. Проходит несколько секунд и Вовка выстреливает слова: «Юрка приготовься, у нас гости, Дмитрий Фёдорович», после чего включается аппаратура и слышен неразборчивый диалог двух человек. Напряжённо прислушиваясь к разговору Саврея с Устиновым, и неразбирая ни одного слова, мысленно умоляю Вовку, чтобы он говорил громче. Пот из под шлемофона застилает глаза, а руки на проводах. Смотрю вперёд. Исаев и Котин подошли практически вплотную к танку и смотрят в упор на меня. Переживают. Вдруг за спиною раздаётся довольно разборчивый голос Саврея: « Дмитрий Фёдорович, чтобы поднять правую пушку надо нажать эту кнопку. Нажимайте!». Я про себя считаю до трёх и последовательно соединяю нужные провода. Раздаются звуки открываемой крыши правого отсека и выдвигаемого наружу орудия, затем лязг, означающий, что пушка зафиксировалась в верхнем положении. Фууу ! Сработало.

Опять неразборчивая речь! Котин и Исаев быстро уходят вправо и исчезают из поля зрения. Аппаратура выключается и голос Володи: « Всё, отстрелялись, они уходят к следующему танку, можешь вылезать». Вылезаю, встречаемся с Вовкой, жмём руки. Пронесло!

Спрашиваю его:
- Как прошла встреча с Устиновым?
- Нормально.
- Замечания были?
- Ему не понравился наш кнопочно-лампочный иконостас, действительно нагородили кнопочек, тумблерочков и разноцветных лампочек. Я ему сказал, что это макетный образец. На промышленном образце останется два-три тумблера и столько же лампочек. Всё причешем как надо. Он остался доволен. А вот если будет команда стрелять, тут нам придётся туго.

И команда пришла – «готовьтесь к стрелбе, стреляете пятыми, ваш позывной «Лопушок-12», на всё про всё у вас час». Готовимся. Выдвинули наверх оба орудия, зарядили их вручную,т.е. засунули в стволы по снаряду и дослали их до упора специально украденным на полигоне черенком от лопаты. Осуществили заготовку «фокуса» Кабацкого-Тимофеева, спрятав в кустах в 15 метрах от танка два снаряда на случай, если скомандуют сделать третий , а может быть и четвёртый выстрел. После чего приняли решение освободить меня от должности водителя, т.к. обе пушки наверху, заряжены и провода замыкать смысла нет. Моё место занял штатный водитель на случай, если будет команда проехаться мимо трибуны, или немедленно убраться к чертовой матери с правительственного показа. В машине остаются два человека - В.Саврей и водитель Павел Баров.

Небольшое лирическое отступление. Перед показом всем участникам было предложено одеть комбинезоны. Нам с Володей достался один на двоих. Он, как командир и наводчик тут же присвоил себе синюю курточку, оставшись в своих штанах. Я же напялил на свои брюки синие штаны от комбинизона. Так, что Володька красовался из люка в синем, а у меня из водительского люка торчала только физиономия. Получив отставку, я снял синие штаны и отправился к правительственной трибуне наблюдать, как Вова будет «прицельно поражать цели». Да совсем забыл рассказать об угле возвышения, зафиксированым на орудиях. Мысль подал я в узком кругу Шашмурина, Кабацкого, Саврея и Тимофеева.

« Мужики, давайте вспомним, какой хотя бы приблизительно был угол возвышения, когда мы стреляли под Ленинградом на эту же дальность, а?» Саврей сразу же отвалился, т.к. будучи наводчиком сидел внутри танка, и соответственно орудие не видел. Сцепились Кабацкий с Тимофеевым. Победил Кабацкий (скорее всего по должности) – он же был начальником опытно-экспериментальной базы. Поднеся левую руку к лицу, и отодвигая на разные углы указательный палец от среднего, объявил – 30 градусов. Все согласились. Угол возвышения был зафиксирован.

Продолжаю. Устроившись на каком-то пне около правительственной трибуны с замиранием сердца жду выстрела из нашего 282-го. Вова пошевелил правое орудие по горизонту, пауза, и выстрел пошёл. Обалдеть, снаряд не долетел до цели какие-то метры. Если бы у Володьки была возможность чуть подкорректировать уголок, он бы следующим выстрелом наверняка влепил бы в щит, но у нас же все зафиксировано. Даётся команда на второй выстрел – тот же эффект. Даётся команда на третий выстрел. Пауза. И вдруг из кустов выскакивает мужичок в синем комбинезоне с чем- то под мышкой и с палкой в другой руке. Он подбегает к танку, влезает на него и что-то там делает ( от трибуны до мужика 70 метров). На трибуне переполох, больше всех «возмущаются» представители «Кировского завода». А мужичок, сделав своё дело, спрыгивет с танка и… попадает в лапы охраны, которая по приказу с трибуны бросилась к нарушителю. Нарушитель – это Вова Тимофеев, он зарядил одно из орудий. Его оттаскивают за пределы видимости, а по громкой трансляции объявляется: « Объекту 282 стрельбу прекратить. Экипажу покинуть машину». На этом торжественная часть для 282-го кончилась.

Когда же кончился показ в целом, все кроме Вовы Тимофеева были приглашены на торжественный обед в огромную белую палатку, где нас обслуживали и кормили работники ресторана «Метрополь».

После обеда, когда высокопоставленные лица во главе с Министром обороны СССР А.А. Гречко уехали, Тимофеев был взят на поруки.

P.S. По результатам показа работы на объекте 282 были прекращены и его отвезли на базу в Горелово. Через четыре года уже будучи достаточно ответственным лицом в отделе испытаний, я обнаружил его в полусгнившем сарае. С большим трудом завели двигатель и перебазировали в металлический бокс. Там старика приварили гусеницами к металлическому полу, закрыли бокс и опломбировали, чтобы туда никто не совался. Пломба – это табу! Будучи уже работником Миноборонпрома СССР я вспомнил о нём и попросил бывших своих подчинённых посмотреть жив ли он. Оказалось жив курилка! Табу сработало!

Затем он был передан в танковый музей на Кубинке, так что при желании его можно посмотреть в разделе тяжёлых танков.

9.11. «Гроза» на Кубинке

Про «фокусы» военмеховцев с объектом 282 я рассказал, теперь напрашивается поведать о других «весёлых» моментах, случившихся в процессе правительственного показа танков 2 сентября 1959 года.

В предыдущем рассказе я упомянул, что на Кубинку мы прибыли с двумя опытными танками - экзотическим об. 282 и тяжелым 55-тонным танком об.277. Участвуя в создании обоих танков я с большей теплотой вспоминаю работу по доводке об.277. Его вооружение состояло из мощной 130-мм нарезной пушки М-65 и спаренного с ней 14,5 мм пулемета КПВТ. Танк был оснащён двухплоскостным стабилизатором «Гроза», ночными приборами стрельбы и наблюдения, системами противоатомной защиты, термодымовой аппаратурой, системой очистки приборов наблюдения, оборудованием подводного вождения и др. Мощность двигателя составляла 1090 л.с. Машина обладала отличной маневренностью. Экипаж - 4 человека. Если объект 282 был полётом неуправляемой мысли, то объект 277 и представленный на показе его конкурент, челябинский тяжёлый танк об.770, твёрдо стояли на земле и были настоящим прорывом в будущее. Тем не менее, как говорится, и на старуху бывает проруха, а на показах, тем более правительственных , без нечистой силы и её генеральских эффектах просто не обойтись.

На стандартную полигонную трассу выходит челябинский об.770. Стандартная трасса – это искусственная трасса с набором определённых препятствий типа рукотворного бугра («валика»), воронки, поперечно лежащего здоровенного бревна и т.п. На этой ограниченной по длине дорожки танку необходимо сделать не менее пяти прицельных выстрелов и соответствующих попаданий, чтобы получить максимальную оценку. Итак,челябинцы выходят на трассу и … пушка резко уходит на максимальный угол снижения. Танк подходит к валику, упирается в него пушкой, вспахивает его – из землянного настила вылезают брёвна, встают на попа и грохаются в разные стороны. Танк не останавливаясь продолжает «пахоту». Убедившись в том, что препятствие уничтожено, он движется дальше. Ни о какой стрельбе речи быть не может. По программе, пройдя стандартную трассу и постреляв, танк должен повернуть налево, пройти метров триста, затем ещё раз налево и двигаться прямо, чтобы, пронестись в 15 метрах от правительственной трибуны и порадовать высоких лиц своим боевым экстерьером. Надо сказать, что нечистой силе стало стыдно за содеянное и она сняла проклятие с гидропривода вертикального наведения так, что тяжёлый челябинский танк об.770 с гордо поднятой пушкой пронёсся рядом с трибуной. Следующая очередь была за нашим объектом 277. Сделав красивый заход на стандартную трассу он пошёл по ней с некоторым превышением необходимой скорости, сделал четыре точных попадания в цель, и на этом трасса кончилась. Пятый выстрел сделать не удалось. Танк повернул налево, но стабилизатор четко держал пушку по направлению прежней стрельбы, т.е башня была повёрнута на правый борт. В таком виде он последовал дальше. Наводчик же, с горя, что не успел сделать пятый выстрел, видимо включился в «беседу» с командиром танка ведущим конструктором нашего КБ Давидом Шмуклером и водителем, и забыв повернуть пушку по ходу движения , выключил стабилизатор. В результате башня была зафиксирована. Встал вопрос – успели ли они зарядить пятый выстрел. А если успели, то с какой целью собираются проехаться рядом с правительственной трибуной с пушкой и крупнокалиберным пулемётом, направленными прямо в маршала Гречко и членов правительства, промахнуться в которых с 15 метров было просто невозможно. Руководитель стрельб, прикинув все возможные варианты, включая национальность Давида, вопил срывающимся голосом по рации и громкой трансляции: « Лопушок-10, немедленно разверните пушку и доложите о наличии снаряда в стволе!», но ребята или отключили рацию, или сбросили шлемофоны. У них была тема для разговора – чем оправдаться, что сорвали пятый выстрел и не успели пострелять из спаренного пулемёта. Не знаю какие ощущения испытывало руководство страны, глядя в дуло 130 мм ствола, когда 55-тонный танк объект 277 пронёсся мимо них на максимальной скорости.

Дело прошлое, но я бы на их месте после показа представил Давида Шмуклера к званию Героя Советского Союза, за то, что он сознательно или безсознательно упустил возможность прославить себя в масштабе планеты.

P.S. 22 июля 1960 г. генеральный секретарь ЦК КПСС Хрущев, далекий от военного дела и недалёкий во всём остальном, кроме паскудства, распорядился закрыть темы по перспективным 55-тонным тяжелым танкам 2-го поколения "Объект 277" и "Объект 770" и вообще запретил проектирование машин массой свыше 40 тонн.

9.12. Она тебя с танком перепутала

В одном из предыдущих рассказов я упомянул о чрезвычайном происшествии, случившимся в 1960 году на Щуровском полигоне в Коломне. Думаю, что не мешало бы о нём поведать, тем более,что оно стало, как бы финалом продолжительного потока драматических случаев.

Всё началось с того, что Котин по телефону сообщил мне о продлении командировки и приказал безвыездно сидеть в Коломне до конца 1960 года. «Отсидевшим» со мною соратникам было разрешено выехать в Ленинград для переоформления командировок. Им же поручалось получить и доставить мне командировочные деньги. Итак, я опять один за всех.

Работа идёт не шатко не валко. Шавыринские ребята возятся со своим «Скорпионом». Я катаю на танке лётчика-наводчика, а он профессионально освоив верёвки с галошами, поражает цели.

Проходит неделя. Соратников и денег нет. Звоню. Котин где-то в разъездах, а о моей судьбе никаких команд никому не давал. Мало того, моих ребят по приезде в Ленинград , в связи с отсутствием указаний от Котина, не переоформили и загнали в заводские цеха.

Дозваниваюсь до заместителя Котина - А.С. Ермолаева, прошу разрешения приехать в Питер, получаю категорический отказ, но обещает помочь с деньгами и людьми. Дней через 5 приезжают двое -электрик Боря Мазин, сын знаменитого на весь Кировский завод механика-водителя, и Коля Игнатьев - уникальный лекальщик 8-го разряда и потомственный ювелир и часовщик, но не имеющий к танкам никакого отношения. Впрочем вру – имел, т.к. делал великолепные модели бронетехники, которые Котин дарил членам правительства и другим «высоким лицам».

Водителя – нет, моториста – нет, Боря хоть парень отличный, но и я тоже электрик. Разрываюсь на части: надо в основном работать в конструкторском бюро – очень много стыковочных вопросов, а приходится быть водителем. Прошу Бориса заменить меня на танке – он ни в какую, - не умею водить и всё тут. Какая-то нестыковка – отец корифей вождения, а сын только электрик… Честно говоря, я за пару месяцев накатался до отрыжки – осточертело! Ко всему прочему «накрывается» прицел-дальномер – вышел из строя потенциометр в пульте управления. Пришлось отсоединять его от прицела и вручать Коле Игнатьеву. Он сунул полусовсекретный пульт в авоську и поехал в КБ. Мы же, от нечего делать, сели на танковую башню и стали наблюдать за парашютистами. Недалеко от полигона был аэроклуб, с которого периодически поднимались самолёты и вытряхивали из себя парашютистов. Зрелище завораживающее, особенно затяжные прыжки. Некоторые раскрывали парашюты над нашим полигоном и их ветром на значительной высоте проносило над нами.

Очередной прыжок. Маленькая фигурка пошла на затяжной. И когда до земли, а земля-то нашего полигона – стрельбовое поле - оставалось метров 300, мой наводчик закричал:
« Он падает, ребята – кранты! Бежим!».
Парашютист упал в 200 метрах от нас. Мне или показалось или действительно, но тело при ударе о землю ,как бы подпрыгнуло. Ужас! Мы побежали… На земле, утрамбованной танковыми гусеницами, боком с нераскрытым парашютом лежала симпатичная девушка. Было такое впечатление, как-будто она прилегла отдохнуть. Лицо спокойное, глаза смотрят на нас… Из уголка рта тонкая струйка крови. Лётчик-наводчик тихо говорит: « Близко не подходить, руками не касаться… Она мёртвая. Надо срочно звонить в аэроклуб, в медицину и в милицию. Сейчас будет решаться судьба инструктора и того, кто укладывал парашют, ну, а начальника аэроклуба – само собой. Смотрите, от удара даже треснула обшивка».

Я много в жизни повидал смертей, у меня на руках умирал попавший под поезд механик-водитель Павлуша Баров, но прошло уже 50 лет, а эта маленькая девушка до сих пор смотрит на меня удивлёнными синенькими глазками…

Часа через три после того, как увезли девчушку, в домик, у которого я использовал на педали входную дверь, ворвался радостный Коля Игнатьев с отремонтированным пультом. На его вопрос, «по какому такому поводу вы так нажрались» и где раздобыли спиртягу, я вылил ему в стакан оставшийся спирт и, махнув рукой, сказал: «Был повод».

Не буду утомлять читателя перечислением последующих передряг - их было много. Предпоследняя передряга была осенью, когда мы, набрав полные мешки подосиновиков в перелеске на пулемётной директриссе, возвращались на свою и подверглись неожиданному пулемётному обстрелу. Целый месяц там никто не стрелял, а тут…

Очередь просвистела рядом с нами. Пришлось грохнуться на землю, политую в течение несколких дней затяжными дождями. Полтора часа с минутными перерывами пулемётчики не давали нам оторвать физиономии от земли. Затем для страховки мы ещё с полчасика полежали. Я уж не помню, как мы добрались до своего танка, но воспоминание от трассирующих крупнокалиберных пуль, проносящихся в полуметре над нашими головами долго всплывало во время сбора грибов в последующие годы. Собираешь грибы и автоматически бессознательно оглядываешься по сторонам…

А теперь о финальном акте.

Наступила зима. В начале декабря всё наше стрельбовое поле было покрыто, как минимум, метровым слоем снега. Чтобы обеспечить подъезд техники на позицию стрельбы, для расчистки снега рекрутировались практически все гражданские работники полигона, как мужчины, так и женщины. Наша же задача заключалась в прогреве танка, всю ночь простоявшего в открытом поле недалеко от лабораторного корпуса, и в ожидании, когда будет расчищен 250-метровый участок бетонки до стрельбовой площадки. Ежедневная расчистка снега производилась при помощи бульдозера и женщин, вооружённых лопатами. И в конце концов дорога превратилась в 4-х метровый жолоб с насыпями слева и справа высотою больше трёх метров. Когда я проезжал на танке по этой трассе, все взбирались на эти насыпи и приветствовали танк, размахивая руками и лопатами. Первым же по расчищенной дороге всегда проезжал автомобиль, который гудками давал мне команду трогаться.

На этот раз всё было не совсем так. Бульдозера не было, и дорога была расчищена плохо. Видимо было решено оставить на ней слой снега высотой 30-40 см, в надежде, что танк гусеницами его утромбует. Получив команду трогаться, я со скоростью не выше 30 км/час двинулся по «жёлобу». Публика, забравшаяся на насыпи, традиционно начала своё приветствие, и вдруг, в пяти метрах от танка с правой насыпи спрыгивает девица и пытается перебежать на левую сторону. Ширина дороги четыре метра, танк шириной 3,5 метра, всё бы ничего, но она подскальзывается и падает. Я жёстко торможу 50-тонный танк, но бетонная дорога покрыта снегом со слоем льда, и он тоже «подскальзывается». Накатываюсь на девицу. Она исчезает из зоны видимости, а танк с небольшим разворотом в левую сторону останавливается на ней. Смотрю на людей, стоящих на сугробах. Пытаюсь по их лицам получить хоть какую-нибудь информацию. Немая сцена – все застыли.

Секунды за четыре мой черепной компьютер проиграл и просчитал все варианты возможного развития дальнейших событий и приговорил к длительному сроку тюремного заключения. Усугубляющим фактором становилось и то, что я не удосужился получить удостоверение на вождение танка. Вариантов нет – надо вылезать из танка, и будь, что будет… Спрыгиваю. Смотрю под танк. Между гусеницами до верхних лобовых листов снежная пробка, из которой торчат два валенка. Это танк, тормозясь и поворачиваясь, сгрёб слой снега вместе с девицей.

Накатывает безвыходная злоба на себя, на девицу и на весь мир. Будь всё проклято, будущего – нет! И всё из-за этой дуры! Цепляю мёртвой хваткой эти ненавистные валенки и с откуда-то взявшейся неимоверной силой дёргаю на себя, подскальзываюсь и приземляюсь на пятую точку. Вместо окровавленной половины туловища на дороге передо мною лежит в бывшей снежной пробке целая, с руками и головой девица. Я вскакиваю на ноги. Девица зашевелилась, встала на четвереньки и, упираясь руками стала приподниматься. Вот тут-то у меня и включилось сознание. Первое, что оно мне подсказало, я выполнил мгновенно, т.е. с разбегу, вложив всю силу в удар, врезал ей ногой по приподнимающейся заднице. Ей повезло – я был в унтах, а если бы в кирзовом сапоге… Но, как говориться, мастерство не пропадает, особенно футбольное – от удара девица практически уехала под танк. Отомстив, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Пришлось, переступив через неё, ухватиться за танк и неуклюже на него взобраться. Вот тут-то и очухались зрители.

Начался радостный галдёж. Половина зрителей бросилась к девице и куда-то её потащила. Другая половина окружила меня и что-то говорила и размахивала руками.

Вывел меня из «глубокой задумчивости» голос наводчика:
« Ладно, кончайте базар, поехали тренироваться!». Вот тут-то меня и прорвало. Я не очень хорошо помню, что конкретно нёс в массы, но смысл приблизительно был такой: « К чёртовой матери эту стрельбу, эти танки и этот полигон… и т.д. и т.п.». Сколько времени у меня ушло на этот монолог – не припомню. Но то, что в конце концов сел за рычаги, и запланированная работа была выполнена – припоминаю.

На следующий день это происшествие уже было в прошлом, и я зашёл в лабораторию познакомиться с виновницей экстренного торможения танка. Мне буквально силой притащили насмерть перепуганную довольно симпатичную девушку. Оставалось только рассмеяться и извиниться за вчерашнее. Да, я ещё в шутку её спросил - зачем полезла под танк. Она же с испугом, глядя на меня, чего-то попыталась сказать, но получилось что-то неразборчивое.

За неё ответил мой лётчик-наводчик: « Ну, что ты пристаёшь с дурацким вопросом. Она просто тебя с танком перепутала и залезла не под того».

Военный лётчик и на гражданке остаётся лётчиком…

9.13. Атомный гриб, грузины и мухи

1961 год. Кавказ. В учебном центре, расположенном на границе Грузии с Азердбайджаном, проводятся гарантийные испытания танка. Все «заинтересованные» лица уже там, а я только еду... Как добраться туда мне объяснили:
- Все очень просто. В Тбилиси сядешь на любой поезд в сторону Баку. Доедешь до Гардабани и, не вылезая из поезда, спросишь, где выходить, чтобы попасть к озеру Джандарель на полигон. Там выйдешь, перейдёшь на ту сторону и строго перпендикулярно к железнодорожным путям будешь идти пока не пройдёшь перевал. За перевалом вдали увидишь большое озеро.

У озера бараки – это и есть учебный центр. Возьми с собою пару бутылок водки, потому, что там с этим делом очень строго. А приедешь пустой – обидишь коллектив. Идти придётся пёхом часика два, а может и три, местность гористая. Тебе ещё до пенсии далеко, ты парень здоровый – доберёшься».

Выхожу на каком-то полустанке, пропускаю поезд, и иду по перпендикуляру. Место безжизненное. Высушенная солнцем предгорная равнина. Жарища невероятная. Пройдя с километр, начинаю ощущать тяжесть чемодана. Хочется пить, а у меня только водка. Пройдя 2 километра, начинаю ненавидеть чемодан и водку.

Впереди длинный подъём, преодолеваю половину и усаживаюсь на чемодан – первый привал. Не дойдя до вершины 100 м, делаю второй привал и.., видимо, начинаю сходить с ума – за перевалом вспышка и начинает расти атомный гриб. Чертовщина какая-то. Гриб становится огромным. То, что я уже схватил обалденную дозу излучения – это ясно. Сейчас придёт ударная волна, и «Юрик приехал». Ложиться или прятаться – дело бесполезное. Сижу на чемодане и жду, когда это всё кончится. Эпицентр от меня в 300 м.

Вдруг раздаётся.. УРААА! И с перевала в мою сторону бегут солдаты.

Их много. Бегут с винтовками, с которыми мы бегали в Кронштадте. Приглашаю одного особо запыхавшегося присесть на мой чемодан. Спрашиваю, что случилось.

- Воюем. В очередной раз преодолеваем зону атомного взрыва. Надоело – сил нет!
- А, что за взрыв?
- Да, что-то там подрывают. Имитируют.

У меня усталость, как рукой сняло. Поднимаюсь, беру чемодан и иду «преодолевать зону атомного взрыва».

За перевалом километрах в трёх виднеется озеро и постройки.

Жара жуткая, силы на исходе, но настроение приподнятое – жив- здоров и просматривается финиш. Не торопясь, спускаюсь в долину.

На пути встречаются муляжи танков, артиллерийских орудий, самолётов, блиндажей – на всём начертаны белые звёзды и надписи U.S. Вокруг них валяются деревянные гранаты. Выходит, что это уже не муляжи, а подбитая солдатиками трофейная техника.

Через час с небольшим я уже был среди своих и пил мацони.

Учебный центр расположен в низине, кругом раскалённые камни и земля без единой травинки. Температура воздуха +40 в тени, на солнце – пекло. Ночью температура практически не снижается – тепло отдаёт земля и камни. Сколько бы ты не пил, из тебя ничего не выливается, а просто испаряется. Влажность воздуха нулевая.

Издыхаешь от жары, но не потеешь. Озеро от места проживания в нескольких десятках метров. Чтобы окунуться в него с головой, надо бегом пробежать метров 15 по кипятку. Но и далее вода не ниже 30 градусов. Слева от «пляжа» камыши, в которых проживают ядовитые водяные змейки – зеленоватые и не длинее 50-60 см. Как мне объяснили аборигены, змейки в воде не кусаются и от человека держатся на расстоянии не менее полуметра. Плывут рядом, ныряют под тебя, но не кусают. Хуже со скорпионами. Эти твари черно-красного цвета быстро бегают, задрав хвост с ядовитым когтем, в постоянном поиске тени, чтобы спрятаться от солнца. А тенью для них можете быть вы, ваши ноги, ваша одежда и обувь. Искупавшись и пробежавшись по кипятку и раскалённому песку, подлетаешь к своей одежде и вытряхиваешь этих мерзавцев. Сперва изгоняешь их из обуви, чтобы не плясать, вытряхивая этих тварей из остальной одежонки.

Скорпиончики, упав на горячий песок, тут же несутся в поисках тени, лезут под твои сапоги или под одежду купающихся.

Со скорпионами у меня давние счёты. В Ташкенте, в 5-летнем возрасте я сел на молоденького майского скорпиона и получил дозу, от которой чуть не расстался с жизнью. Врачи, сделав 40 уколов, развели руками. Спас меня только рецепт старенькой узбечки.

Змейки, скорпионы, горячий песок – это только чистилище.

Преисподня – это горная трасса и стрельба, т.е. всё, что связано с раскалённым 50-тонным железом и необходимостью быть одетым в комбинезон, кирзовые сапоги и шлемофон.

Не знаю почему, но мне «счастья» всегда приваливало больше всех.

Мало того, что в «пробегах» танка по трассе приходилось постоянно трястись на месте командира, пришлось еще стрелять за заболевшего дизентерией наводчика Славу Елесичева.

Трасса представляла из себя обычную горную дорогу, местами сужавшуюся до 4-х с небольшим метров, и это при ширине танка 3,38 м. Причем с одной стороны была скала, а с другой обрыв в десятки и сотни метров. В одном пробеге нам пришлось долго устранять неисправность, была выпита вся вода, а мы перегрелись до потери речи. До ближайшего источника надо было добираться больше часа. Собрав последние силы, двигаемся вперёд. В довольно узком месте чуть не сталкиваемся с грузовиком, В кузове у него арбузы, а в кабине три грузина. Надо разъезжаться. Кто-то должен сдать назад и задним ходом доехать до широкого места, чтобы пропустить другого.

Сдавать нам назад – равносильно самоубийству, а они ни за что не соглашаются. И хотя это было догорбачёвское время, я решил сделать паузу для поиска консенсуса, предложив грузинской стороне скушать их арбуз и договориться. Грузинская сторона категорически отказалась угощать нас арбузом и даже продать его, сославшись на то, что он совхозный, т.е. государственный. В Грузии в 1961 году были какие-то антисоветские события и соответстующая жёсткая реакция Москвы, поэтому большинство населения стало подчёркнуто ласково относиться к русским, а другая часть проявляла откровенную злобу.

Мы нарвались на злобную часть населения Грузии, которая даже не соизволила выйти из кабины.

От обезвоживания я, еле шевеля высохшим языком, пытался уговорить их, но тщетно. Моя цистерна терпения кончилась. Даю команду заряжающему Василию Носуле дать предупредительную очередь из зенитного пулемёта чуть выше кабины. Он это с удовольствием делает. Звук пулемётной очереди в горах- это что-то. А пока Вася вставлял ленту я предложил водителю Саше Богданову, чтобы он после пулемётной очереди пугнул этих сволочей, подъехав к ним с «намереньем» столкнуть в пропасть.

Грузины выскочили из машины и бросились бежать. Дорога в этом месте проходила по частично просматриваемой дуге. Вася, решив придать им ускорение, дал ещё очередь, так что за пару минут они были у Канадской границы. Завести и отогнать автомобиль назад для нас было делом техники, и вскоре набив башню арбузами, мы приступили к поеданию оных. Я снял шлемофон, разрезал арбуз пополам и одну половину напялил себе на голову. На горячую голову холодный арбуз – блаженство! Однако оно продолжалось не долго.

На горячую голову нельзя принимать никаких решений, тем более напяливать арбуз. Скоро липкий сладкий сок стал заливать глаза и лицо, смыть его было нечем, но это полбеды, бедою оказались откуда-то взявшиеся мухи. Описывать этот кошмар я не буду. Кто хочет прочувствовать это, пусть купит спелый арбуз и в жаркий летний день оденет его на свою голову. При этом надо в течение часа не пользоваться водою.

Через несколько километров начал материться водитель.

Арбузы в башне раскололись, и в перегретом помещении стало нечем дышать от арбузного запаха. Мало того, по днищу стал плескаться арбузный сок и плавать семечки.

Перед въездом на территорию полигона нам пришлось километра четыре двигаться по пыльной равнине. В процессе преодоления этого расстояния моя внешность приобрела весьма специфический вид и вызвала восхищение у встречающих нас членов Комиссии.

Самое противное, что наш экипаж приволок с собою в расположение воинской части почти всех горных мух, которые до осени не давали покоя личному и обезличенному составу полигона.

9.14. Черная полоса

1961 год. Арбуз с мухами явился началом очередной чёрной полосы в моей жизни.

Заболел Слава Елесичев наш флагманский наводчик, а тут, как назло, подошло время стрельб. Засовывать в раскалённый танк человека с температурой под 39 и расстройством желудка – это бесчеловечное издевательство над личностью и над боевой машиной. Пришлось самому занять место наводчика танка. До этого мне приходилось стрелять, как говориться «для души», т.е. безответственно. От зачётных стрельб я под разными предлогами уворачивался – не хотел получить должность «штатного стрелялы». А тут вляпался – это не хухры-мухры, а гарантийные испытания танка! Ко всему прочему в наличии оказались только осколочно-фугасные снаряды – хоть застрелись! Лупить такими по фанерному щиту – щитов не напасёшься. С одной стороны попасть в 8-ми метровый щит – раз плюнуть, это тебе не в силуэт танка целиться.

Попал, разнёс фугасом щит на дрова и ищи после этого пробоину – была она в силуэте или не была, щита-то нету. С другой стороны, где на горном Кавказе набрать столько брёвен и фанеры, чтобы изготовить, как минимум 20 огромных шитов. Мало того, испытания затянутся месяца на полтора, пока материал достанут, пока строить будут… Остаются варианты: или добывать бронебойные, или делать матерчатый щит. Комиссия, возглавляемая полковником с Кубинского полигона, приняла оптимальное решение – гнаться за двумя зайцами, создавая матерчатый щит и посылая гонцов в военный округ на поиски бронебойно-трассирующих снарядов к 122 мм танковой пушке. Ограбив учебный центр, т.е. реквизировав у него всё наличие солдатских простыней, верёвок и чёрной краски, сводная бригада «кировчан» и «кубинцев» за два дня соорудила щитовую раму, сшила простыни, нарисовала в нужном месте силуэт танка и всё это поставила вертикально. На третий день, приехав на позицию, щита не обнаружили. Пришлось ехать к месту его установки, а это 500 метров на машине и 1,5 км пешком по здоровенным камням.

Оказалось, что он завалился от ветра. Без энтузиазма к обеду щит был водружён на место. После обеда я сделал пробный выстрел. Признаюсь честно – мечтал, чтобы снаряд взорвался на тряпке, но он аккуратно прошёл через простынь, оставив нормальное отверстие. Взрыв снаряда последовал достаточно далеко за щитом, и осколки его не повредили.

«Лукич», так звали члены комиссии председателя, принимает решение переходить к 10-и зачётным выстрелам с места.

Стреляю. Попал. Дырка просматривается. Капитан Авдеев, обладатель огромного бинокля подтверждает – дыра в силуэте есть.

10% попаданий я уже обеспечил. Делаю ещё 6 выстрелов – 70% !

Дальше хуже – поплыл воздух. Мираж – не мираж, а что-то похожее, изображение щита стало мутным и как бы плавает. Взываю к Луке, прошу оставшиеся три выстрела сделать, когда марево прекратится. Он ни в какую – враг не будет ждать, пока ты с этим маревом возишься. Считай, что он тебя уже уничтожил. Стреляй, и никаких гвоздей.

Стреляю, цель еле просматривается – 80%, 90% попаданий.

Последний выстрел – взрыв на щите, и его нет! Наверное, попал в раму

90% - стрельба отличная, выбираюсь из танка, подхожу к председателю. Вокруг него собрались члены комиссии, и скандал.

Лукич стрельбу не засчитывает, требует всё начинать заново. Видишь ли, нет координат попаданий, в отчёт нечего вставлять. Пробую его уговорить:
- Вы согласны с тем, что было 9 попаданий из 10 возможных?
- Согласен. Но их нет. Где они?

Короче, я одно, он другое. Мужик упёрся, даже стал угрожать, что данной ему властью снимет танк с гарантийных испытаний. Единственное, на что он согласен, это чтобы я после восстановления щита повторил 10 выстрелов. А сейчас все по домам, и на сегодня работа закончена. Усаживается в свой персональный ГАЗ-69 и в Тбилиси.

Я с самого утра в танке, нагретом до состояния раскалённого утюга, 10 членов комиссии под палящим солнцем, а эта тварь в ГАЗ-ке на продуваемом бугре с вентилятором перед мордой угрожает снять танк с испытаний! Надо что-то делать.

Кутузов в такой ситуации собрал бы совет в Филях. Я не Кутузов, поэтому предлагаю членам комиссии плюнуть на всё и поехать в Русскую деревню. У меня есть УАЗ-450, все туда влезем, дорогу я знаю, там был – отдохнём от председателя и хорошего вина попьём.

Все – за! До Русской деревни около 20 км. Живут в деревне одни старики и старушки. Молодёжь сбежала в города. Похоже, что старики живут чуть ли не натуральным хозяйством, хотя в деревне есть керосиновая лавка, где кроме керосина можно купить хомуты, консервы и хлеб. Деды ходят в галифе с Первой мировой войны –заплпата на заплате, босиком, но в военных фуражках образца 1914 года со сломанными козырьками. Встречают нашего брата, как родных сыновей. Рассаживают за столы под навесами из винограда, на столе старинные трёхлитровые кувшины с отличным сладким и ароматным вином. Огромная бочка с врезанным в неё медным краном стоит рядом на возвышении. Цена содержимого кувшина – рубль, курица свежеприготовленная – рубль, сковорода с дюжиной яиц – рубль. «Кушайте ребятки, а мы пойдем спать, вино наливайте сами, сколько кувшинчиков выпьете – столько рубликов положите на стол и прижмите камушком, виноград кушайте – он вверху над вами висит. Ну, приятной вам ночи. Если приедете завтра, то идите прямо к соседу напротив, он новую бочку откроет, а это вино завтра вечером будет уже с кислинкой.

После трёх кувшинов, выпитых членами комиссии, у Жени Авдеева появилась здравая мысль: «Братцы! Здесь собрались два зам.преда комиссии и 9 членов. Все мы, как один, за то, чтобы засчитать Юркину стрельбу - он же не профессиональный стрелок, а выбил девятку. Значит подготовленный наводчик сможет уверенно выполнить норматив. Пишем решение комиссии, подписываемся и пускай этот Лука царапает особое мнение. Я бы на его месте этого не делал – один против всей комиссии, - это надо быть идиотом. А если у него хоть немного ума сохранилось, он возникать не будет. Ну, по стакану за Юркино здоровье. Ему завтра стрелять с ходу».

Затем из полевой сумки появился лист бумаги, на котором излагается решение членов комиссии и все подписываются. Приняв решение, «Совет в Русской деревне» продолжил свою работу.

Утром председатель, прочитав решение, попросил нас его ликвидировать,а в отчёте засчитать 90% попаданий с места и поставить произвольные координаты попаданий.

Вроде бы черная полоса кончилась, так нет! Перед стрельбой с ходу свалилась очередная беда – вышел из строя стабилизатор пушки.

На устранение неисправности дано три часа без вскрытия опломбированных блоков. «Крайний» опять я. Все пошли на обед, а у меня продолжение чёрной полосы. Вариантов нет, надо лезть в раскалённый танк, откручивать штепсельные разъёмы и прозванивать все кабели и блоки. Кто когда-нибудь открутил в танке хоть один 48-ми или 52-х штырьковый ШР представляет, что это за удовольствие. До него добраться тяжко, а откручивать кончиками пальцев – это что-то.

Судьббаа.. Все лакают в столовой холодный мацони, а я в бронесауне, срывая кожу с пальцев кручу «шаэры». Работать приходится на месте наводчика, где справа находится сердце стабилизатора – блок К1, а слева казённик пушки. В этом «пространстве», согнувшись в три погибели с допотопным тестером на коленях, надо умудряться держать толстенный кабель и манипулировать двумя проводами. Затем, «прозванивая» К1, чтобы дотянуться до штырьков выходных разъёмов, пальцами одной правой руки держать зеркальце и одновременно контактным проводом касаться одного из 48 штырьков. Обалдеть! Всё это удовольствие надо получать при 60-градусной температуре в духоте из смеси запахов масел и топлива. А если ещё учесть, что надо думать и периодически пользоваться принципиальной электросхемой, висящей над головой, то этот « фокас» даже Кио повторить бы не смог. Прошлой зимой в районе г. Чита, где проходили испытания танка на минус 50, мне пришлось делать тоже самое. Там я обморозил лицо, руки и желудок. Добрая душа, видя, как мне достаётся в промёрзшем танке, для «сугреву» подала сверху стакан водки. Температура водки была под минус 40, и я , практически уже ничего не соображая, выпил её одним махом. Меня сложило пополам – еле откачали. Здесь на Кавказе противоположный вариант, но только без стакана водки.

Упёрся я в этот К1. Сигнал подходит в район пальчиковой лампы 6П1П, а дальше тишина. Вариантов множество.

Обед кончился, докладываю комиссии о результатах своёй работы.

Прошу разрешения вскрыть блок. Мне задают вопрос:
- Предположим ты получишь разрешение на вскрытие, Вскроешь. И что? Вышла из строя лампа или сгорело сопротивление - блок неработоспособен. Конец.

Я взял паузу. Блок вскрывал неоднократно, внутренности его знаю досконально. Закрыл глаза и .. вижу. Бред какой-то.. Лампа не торчит, а лежит. Собрав все запасы своей природной наглости, заявляю:
- Мужики, я на 100% уверен, что прижимной подпружиненный колпачок пальчиковой лампы был плохо зафиксирован при установке. От тряски и вибраций при движении танка по скальному грунту он соскочил, а лампа не будучи поджата потеряла контакт или вообще выскочила и лежит рядышком.

Председатель, обращаясь к комиссии:
- Я готов дать разрешение на вскрытие. Если лампа действительно выскочила, поставим её на место и продолжим испытания. Если она не выскочила, а просто накрылась, то испытания прекращаются, и вся ответственность ложится на тебя. Готов на это?

Ситуация – что в лоб, что по лбу. Заявляю: « Готов! Только у меня к вам большая просьба, помогите снять блок, а то у меня уже пальцы не шевелятся». Показываю им руки с содранными костяжками пальцев. Желающие снять блок тут же нашлись. Всё же офицеры с Кубинского полигона были ребята отличные, где надо – принципиальные, где надо – объективные. Со многими из них я общался десятилетиями, почти все вышли на пенсию в ранге полковников, некоторые стали генералами. До старости лет они были для меня Володями, Витями, Серёжами , Женями..., а я для них оставался Юриком, Юрой или просто Юркой.

Вскрытие блока К1 производилось на столе председателя комиссии.

Снимал верхнюю крышку я, а вокруг собралась толпа из членов комиссии, кировчан и даже солдат, все ждали развязки этого спектакля. Странно, но ни какого волнения я не испытывал, было какое-то безразличие к присходящему. Видимо, внутренне перегорел.

Когда крышка была снята, раздался такой взрыв удовлетворения, какого я не слышал даже на стадионе при забивании мяча в ворота. И колпачок и целёханькая лампочка аккуратно лежали на печатной плате. Вставить лампу и надеть на неё колпачок я предложил нашему председателю. Он с явным удовольствием это проделал. Ребята офицеры отодвинули меня в сторону, привинтили крышку и пошли устанавливать блок в танк. Я к танку не пошёл, кончились силы.

Председатель, видимо, тоже перенервничал. Сидел напротив меня и тихо улыбался. Я тоже. Так мы с ним молча и просидели до прихода офицеров. Блок они поставили, всё подключили, руки ободрали и доложили председателю, что стабилизатор заработал. На душе стало совершенно спокойно, морда у председателя оказалась симпатичным лицом, да и он оказался хорошим человеком. На следующий день я положил с ходу те же 90%, но на этот раз с одним явным промахом. После стрельбы мы все, включая председателя, поехали в Русскую деревню. На следующий день я с трудом мог вспомнить только дорогу туда. Но судя по рассказам моих коллег, все они остались поездкой очень довольны.

Чёрная полоса вроде бы стала меняться на белую.

9.15. Немножко о настоящих грузинах

После истории с арбузами у нас получился перерыв в испытаниях. Причину перерыва не помню, но некоторые события застряли в памяти, как-будто это случилось вчера.

Итак, наступил период полного безделия в этом проклятом месте. Кругом камень, песок и горы, +39 в тени, озеро кишит змеями, а земля скорпионами и тарантулами. Бедные солдаты воюют с деревянными танками, самолётами и пушками. До железной дороги не менее 6 км по раскалённой земле. А до ближайшего посёлка «городского типа» 15 км.

В самоволку бежать некуда, к тому же, местное население не очень ласково относится к солдатам. Короче – каторга тюремного типа.

Кстати, в двух километрах от учебного центра у другого конца озера с романтическим названием Джандарель находится настоящий лагерь заключённых. Несколько длинных бараков, таких же, как у нас, но только обнесённых тройной колючкой с соответствующими вышками и охраной. Лагерь тянется вдоль берега. С одной стороны вода, с другой дорога, идущая от нашего полигона к городу Рустави. Когда проезжаешь мимо лагеря в сторону Рустави, наблюдаешь жуткое зрелище. Истощённые, еле держащиеся на ногах люди, внешне напоминающие заключённых фашистского лагеря Освенцим, при помощи огромных зубил и кувалд откалывают горную породу от скалы, примыкающей к дороге.

Им, как и нам, воду возят из Рустави один раз в 3 дня. Но мы то можем купаться в озере, а для них озеро – это пытка. Смотри на воду и сходи с ума. Зрительно это производило тяжёлое чувство, но жалости к заключённым оно не вызывало – в лагере отбывали наказание только убийцы рецидивисты. И судя по их внешности – это были представители кавказских республик.

Чтобы не тратить выходные дни на общение с членистоногими снарядили машину в Тбилиси посмотреть город и познакомиться с населением грузинской столицы. Мне повезло в жизни повидать многое, работа мотала меня вдоль и поперёк огромного Советского Союза, от Крайнего Севера до Кушки, от Бреста до Владивостока и Камчатки. Повидал я и «заграницы». Но в отличие от многих, меня не очень интересовали местные красоты и архитектура городов, интересовали меня в основном люди. Мой отец окончил Ленинградскую Академию художеств и Институт гражданских инженеров, так что дом был заполнен фолиантами с образцами архитектуры городов мира, различными фотографиями и картинами. В школе я увлекался географией и историей. Так что имел достаточное представление о местах, куда меня заносила судьба. А вот люди…

С тремя представителями Грузии я вскользь познакомился при помощи пулемёта, захотелось пообщаться с другой частью населения без применения оружия. И надо сказать, вторая часть мне понравилась больше. И не потому, что на ней я сэкономил боекомплект, а потому, что значительно отличалась от тех, с кем мне довелось встретиться в горах.

Городская столовая. Порядок своеобразный. По другую сторону прилавка мужчина в белом колпаке. Берём хинкали, они разложены на тарелках по 3, 4 и 5 штук. Хинкали крупные. Первый из наших берёт тарелку с тремя хинкалями и спрашивает сколько надо платить. Ответ – 50 коп. Второй берёт 4 штуки. Ответ – рубль. Я беру, не спрашивая, 4 штуки и кладу полтинник. Возражений нет.

Первое продаётся через кассу. Подхожу, вглядываюсь в меню, выбираю харчо. Вроде бы цена 50 коп.

Кладу 50. Полная пожилая грузинка подаёт чек и говорит:
- Кушай на здоровье.
- Простите, здесь цена написана, толи 50, толи 59 копеек?
- 59.
- Извините, я сейчас доплачу.
- Иди кушай, дорогой.
- Но я же вам должен.
- Слушай, ты суп можешь налить ровно на 59 копеек?
- Нет, ровно на 59 копеек не смогу.
- И он не сможет. Иди скорее за супом, за тобою люди и тоже хотят кушать.

Грузин, наливающий «суп», смеясь, наворотил мне полную до краёв тарелку харчо.

Выходим из столовой, подходим к газетному киоску, товарищ протягивает рубль, получает газету, просит сдачу.

Продавец широко раскрывает глаза и спрашивет: « Ты бедный?», и не получив ответа, возвращает ему рубль и ещё одну газету. Всё это делается спокойно, без злобы. Наблюдаю дальше. Подошли три человека, каждый из них брал газету, говорил спасибо, ни копейки не платил и уходил. Я у следующего ларька тоже взял газету и сказал спасибо. В ответ – «будь здоров».

Продавец газированной воды. У него три или четыре графина с разноцветными сиропами, есть даже синий.

Наблюдаю. Подходит жаждущий:
- Пить очень хочется, налей с красным. Продавец спокойно наливает и подаёт стакан. Жаждущий выпивает говорит спасибо и, не платя, уходит. Подхожу, спрашиваю:
- Почему тот товарищ не заплатил, друг что ли?
- Нет, он очень пить хотел.
- Ну, хотеть хотел, а платить-то надо?
- Деньги забыл, спешит может быть. Человек пить хочет. Ты тоже хочешь?
- Хочу.
- Тебе с каким цветом?

Полностью обезоруженный, я заплатил рубль, сказал спасибо и ушёл, не попросив сдачи. Я ведь не бедный.

Тбилиский стадион Динамо, игра с какой-то из московских команд. Трибуны заполнены. Диктор по трансляции вещает:
- Сегодня у нашего любимого Джеджелавы день рождения, поздравим его товарищи с 30-летием. Трибуны загудели.

По рядам пошли какие-то товарищи с мешочками и шляпами. Шедший по нижнему ряду опередил нашего метров на 10.

Смотрю какие купюры фигурируют в шляпе и руках болельщиков – меньше 10 рублей нет. Достаю десятку и кладу в мешочек нашему сборщику. Десять рублей – это больше стоимости плацкартного билета от Ленинград доМосквы. Кто-то сзади одобрительно хлопает меня по плечу.

Значит за мною наблюдали и не разочаровались. На стадионе не менее 50000 человек, многие бросали по 3 и 5 червонцев. Люди не обеднели, но любимого футболиста поздравили миллионом рублей и это в советское время.

Решили прокатиться на трамвае, заходим, садимся. В вагоне вместе с нами человек 15. Кондуктора нет. Напротив нас ребята и девушки что-то обсуждают, смеются. Мы тоже не молчим. От молодёжного коллектива отделяется симпатичный высокий парень в хорошем сером костюме.

Подходит к нам, молча протягивает руку. Не понимаем.

Парень достаёт из кармана рулончик билетов. Понятно.

Кто-то расплачивается за всех четверых.

12-ти копеек нет, даёт рубль. Парень берёт рубль и вместе с рулончиком засовывает в карман. Ему, естественно, задаётся вопрос: - А где билеты? Он оборачивается, достаёт рулончик и начинает метрами вытягивать из него билеты. Затем с поклоном отдаёт эту ленту просящему…и рубль.

Через пару дней общения с жителями Тбилиси я понял, что рубль у них – это не деньги. Если ты «забыл» деньги дома честно скажи это продавцу, и он в пределах рубля тебя накормит и напоит, но и ты не будь жадиной.

В командировках деньги быстро улетучиваются и это обычно приводит к потере веса и настроения. В Грузии 60-х годов прошлого столетия, если ты слился с местными жителями и соблюдаешь их порядки, можно было поправиться и быть всегда в хорошем настроении. Я слился и соблюдал.

Последний пример. В день отъезда в Ленинград меня доставили в Тбилиси за 4 часа до отхода поезда. Пошатавшись по городу, я вспомнил про одного 50-летнего симпатичного грузина, который торгуя на рынке своими фруктами угостил меня обалденной грушей по размеру, и вкусу. Купил за пятёрку бутылку коньяка «КВ ВК», пару шоколадок и двинул на базар. Поздоровавшись, говорю, что пришёл попрощаться - уезжаю домой в Ленинград и хочу распить с ним бутылочку. Штопора и стаканов у меня нет. Он улыбнулся, что-то сказал соседу, тот тут же добыл 3 стакана и штопор. Мы втроём опорожнили бутылку, немного поболтали о разном и я начал прощаться… Но не тут-то было. Как, в Ленинград да без фруктов – такого быть не может. « Подожди, дорогой, счас чуть-чуть попьём вина, поговорим, а друзья соберут тебе корзинку. Такой человек с Кавказа и в Ленинград без фруктов, значит неправду говорит– не был он на Кавказе, а?».

Я никогда не приезжал из командировки с таким обилием подарков. Корзина была набита фруктами, которые собирали по всему рынку. Каждый из продавцов, даже не принимавший участия в распитии вина, доказывал остальным, что его фрукт лучший.

В добавок ко всему меня заставили взять ещё бутыль с вином – «это тебе в дорогу».

Вот так. А некоторым подавай природу, архитектуру …

9.16. Убрать промышленность на бугор

Летом 1962 года командование Киевского военного округа приняло решение провести испытания танков Т-10М подводным вождением на Днепре в районе Борисполя. На эти испытания от «Кировского завода» и военной приёмки прибыло 4 человека, я в их числе. Командование этими испытаниями, включающими стрельбу из танков при выходе из воды на противоположный берег, возлагалось на зам. командующего КВО генерала М.Т. Вайнруба.

Вся подготовительная часть: герметизация танков, установка ОПВТ (оборудование подводного вождения танков), обучение экипажей танков и пр. проводилась с нашим участием. М.Т.Вайнруб приехал, когда подготовка была завершена. Приехал с подарочками для нас всех – с двумя сыночками лет 10-12-ти. Увидев танки, сынки, как с цепи сорвались. Лезли на танки, в танки, швырялись в них камнями, старались что-нибудь открутить, сломать. На наши замечания зло огрызались и угрожали папой. Один из них даже плюнул в полковника. Чтобы не видеть это безобразие, я отошел метров на 250 от Днепра к танку, подготовленному к форсированию. Рядом с танком никого не было, и я лег под кустик загорать. Вдруг раздался звук шагов и рядом с моим кустом прошёл к танку майор Штанько, военпред по приёмке стабилизаторов вооружения. Оглядевшись по сторонам, и не заметив меня, он забрался в люк командира танка (танк стоял с заведенным двигателем). Его поведение меня насторожило и не напрасно.

Раздался характерный звук включённого стабилизатора. Башня, загерметизированная спецмастикой по периметру погонной части, повернулась влево на 90 градусов, после чего вернулась в прежнее положение. Герметизация была нарушена. Прошло ещё некоторое время, майор покинул танк, и скрылся в направлении Днепра. Послышался очередной топот, к танку подбежали три солдата и офицер – экипаж танка. Пока я надевал брюки, танк успел развернуться и скрыться за кустами.

Несусь вслед за ним, фора метров 200, натыкаюсь на начальника отдела испытаний нашего ОКБТ Евгения Ивановича Рощина. Передаю ему информацию о случившемся. Выслушав меня, он быстрым шагом направляется к генералу, я же к своему кусту. Проходит около часа. Возвращаюсь к Днепру и спрашиваю, как прошло форсирование. Мне отвечают, что пока обошлись без него – генерал думает. Жара, ни ветерка, задираю штаны и захожу в Днепр по колени. Появилась подленькая мысль - искупаться. Пытаюсь сделать шаг в сторону берега, не получается. Приложив силу, выдёргиваю ноги из песка. Оказывается, пока я стоял, грунт под ногами просел, а сильное течении намело конусы песка вокруг ног. Что же будет с танками? По программе танк должен дойти до середины Днепра, остановиться, заглушить двигатель и простоять 15 минут. После стоянки необходимо завести двигатель, продолжить движение под водой на глубине 5 метров, выйти из воды и произвести прицельный выстрел. Я стоял минуты три и еле выдернул ноги, а танк?

За 15 минут вокруг танка образуется остров, ведь у него длина 7,25 метра, а ширина 3,38 метра. Остров площадью 24,5 метра!

Подхожу к генералу Вайнрубу и докладываю о своих опасениях. Выслушав меня, он подзывает какого-то полковника и приказывает ему «убрать промышленность вон на тот бугор, если понадобятся, позовём». Это было сказано громким командным голосом, и мы, не дожидаясь этапирования, сами пошли в сторону бугра. Папа оказался копией своих детей, только не плюнул в нашу сторону, а может быть, мы этого не заметили.

На бугре было даже уютнее, чем на берегу рядом с генералом – тенистые кусты и хорошая видимость места форсирования. Не успели мы обжиться на бугре, как под ним раздался рев танкового двигателя и вскоре показался сам танк. Он подошел к берегу и стал спускаться в воду. Пройдя метра три, резко провалился, встал почти на попа, черпанул «шнорхелем» воду ( длинная воздухозаборная труба-лаз), но не перевернулся и продолжил движение под водою.

Танка не видно, только трубы, торчащие из воды, медленно продвигаются в сторону противоположного берега. Вдруг, как чёрт из табакерки, из трубы-лаза вылетает человек и шлёпается в воду, за ним второй, третий, пауза, танк останавливается почти на середине Днепра, и, наконец, четвертый - водитель. Помню, я ещё пошутил: «у этой трубы скорострельность выше, чем у 203 мм гаубицы Б-4 - четыре выстрела в минуту».

Два небольших катера с водолазами, которые обслуживали испытания, понеслись спасать экипаж танка, и через пару минут один из них доставил его на наш берег. Выяснилось, что это был тот танк, башню которого поворачивал и разгерметизировал майор Штанько. Мало того, танк ещё зачерпнул пару вёдер воды трубою, когда чуть не перевернулся. Эти два ведра воды вылились на голову командира одновременно с водой, которая пошла внутрь по разгерметизированному периметру башни - началась паника.

Через полчаса прибыли водолазы на втором катере и рассказали, что вокруг танка течение наметает песок. Через час заметёт так, что гусениц будет не видно. Но на этом неприятности у генерала Вайнруба не кончились.

Прибежал радист и обрадовал – завтра приезжает маршал бронетанковых войск П.П. Полубояров.

Спесь с генерала слетела мигом. Он тут же отправил сыновей в Киев, «расконвоировал нас» и пригласил к себе на берег «посоветоваться». Прояснилась ситуация с тонущим танком. Оказывается Е.И. Рощин, как говорят на флоте – «не сделал поправку на дурака», доложив генералу буквально следующее: «у подготовленного к испытаниям танка кто-то повернул башню и надо принимать меры». Не сказав, какие меры и чем всё может кончиться, он стал ждать реакции генерала.

Реакция последовала – « спасибо, понял». Что он понял, осталось неразгаданной тайной. А танк? Танк утонул посередине Днепра и теперь занят тем, что создаёт себе надгробную пирамиду.

У моряков есть ещё одна поговорка: « капитан первого ранга – это поглупевший капитан второго ранга», кто же тогда сухопутный генерал – пятикратно поглупевший младший лейтенант? Я с этим на 99% не согласен.

Итак, начался военный совет. На повестке дня один вопрос – что делать? Военные договорились до того, что надо вызывать земснаряд и откачивать песок от танка, т.е. устроить соревнование с Днепром. Мы предложили более простой способ – немедленно ехать в Киев, доставать 250-тонный полиспаст, цеплять танк и тащить его сцепкой из нескольких танков, т.к. к прибытию маршала танк должен стоять на берегу. Генерал принял наш вариант и на бугор больше не загонял. К вечеру привезли 150-тонный полиспаст, который был тут же порван (без комментариев).

В 9 часов утра приехал маршал Полубояров, а где-то к 14.00 прибыл 250-тонник (без комментариев). К вечеру полностью затопленного беднягу выволокли на берег, но радости никто не проявил.

Апофеоз – ария Маршала:
- Вайнруб, позови-ка ко мне особо отличившихся.
Генерал побежал к группе солдат и офицеров. Вскоре 8 человек были построены перед маршалом.
- Ты забыл заводчан!

Генерал подбежал к нам, хотя мы стояли в 5 метрах. Рощин и я сократили эти 5 метров до одного.
- Бери мою машину и привези 10 фотоаппаратов «Киев» для вручения этим орлам, я здесь пару часиков тебя подожду.
- У кого есть какая-нибудь рыболовная снасть?

Я знал куда еду, поэтому взял с собой коробочку со всем необходимым для рыбалки, мало того я приучил себя брать на всякий экстренный случай в командировку бутылку армянского коньяка с тремя звёздами за 4 руб.12 коп. Минут через 10 вооруженный удочкой маршал уже ловил рыбу с катера, а водолазы ему помогали. Мы развели костёр на берегу рядом с нашим бугром и соорудили столик.

По нашей просьбе солдаты раздобыли у своего повара кастрюлю и всё, что надо для ухи, а рыбу ждать долго не пришлось – водолазы своё дело знали. Через час с небольшим, разбившись на отдельные группы, участники «испытаний» танка уже ели уху. Наша группа состояла из: маршала бронетанковых войск, районного инженера полковника А.П. Павлова, Е.И. Рощина, меня и бутылки армянского коньяка.

Потом явился генерал Вайнруб с десятью фотоаппаратами высшего класса «Киев». Маршал вручил их нам – героям неудачного форсирования Днепра, попрощался и уехал. Перед отъездом он дал команду испытания прекратить. Что с радостью было воспринято всеми, кроме генерала – как потом выяснилось, фотоаппараты были куплены за его счёт, и предстоял «разбор полётов».

9.17. Дыши глубже, и всё рассосётся

1962 год. Вызывает Ж.Я.Котин. Задача – взять машину с крытым фургоном, человек пять нужных людей, загрузить необходимые материалы, запасные части и срочно выехать на Дарницкий танковый ремзавод, а оттуда в Чугуевскую дивизию к генералу Свербихину.

Дарница не может сдать ни одного отремонтированного танка Т-10М – стабилизаторы барахлят и ещё что-то, а Свербихин провалил инспекцию Минобороны – танки лупят в божий свет. Генерала надо спасать. Если надо – работать круглосуточно. Сейчас будет дана команда выдать всё, что потребуется, включая спирт.

На следующий день мы прибыли в Киев и были размещены в гостинице «Червона Зирка». Руководство завода к нашему приезду организовало ужин и ночную смену. Ничего не оставалось, как перекусить и ехать на завод.

Дело в том, что заводчане не очень разобрались с челябинскими танками Т-10, а тут появились наши ленинградские Т-10М, да ещё с двухплоскостными стабилизаторами. Со мною были два уникальных водителя, прошедшие войну В. Ляшко и П.Баров – профессора, как их звали на заводе, инженер–артиллерист, электрик и шофер. Работа нашлась всем. За три дня мы практически привели в порядок моторно-силовые установки и электрику 12 танков, а на четвёртый день я отпустил всех, кроме электрика, на заработки. Дело в том, что у троих из нас в Киеве жили родственники, а суточные в размере 2руб.60 коп. ограничивали возможность достойного родственного контакта. Надо было расширить возможности за счет максимального использования автомобиля с закрытым кузовом, оказывая услуги производителям и продавцам продуктовых товаров.

Я был на 100% уверен в своих талантах по настройке и регулировке стабилизаторов танкового вооружения, и надо-то было обслужить всего 12 танков, но просчитался. Не на одном танке стабилизаторы вообще не хотели подавать признаков жизни. Причина могла быть одна – неработоспособность поляризованных реле РПБ-5М в коробках К-2. Но почему на всех танках? Иду к главному инженеру, прошу выдать эти релюхи – штук 25. Мне дают всю наличность - целый ящик. Залезаю в танк, меняю реле, включаю стабилизатор - не фига! «Прозваниваю» тестером всё, что можно – упираюсь в коробку

К-2. Перезасовывал в неё чуть ли не все реле из ящика – безрезультатно. Ступор!

Соскакиваю с танка и, пытаясь проскочить между двумя соседними, понял, что мне конец – правый танк тронулся с поворотом и меня зажимает между двумя 50-тонными монстрами. Ору, что есть мочи. Орут работяги с других танков. Я почему-то подпрыгиваю, меня зажимает в пояснице со страшной силой, танк резко тормозится, нахожусь в подвешенном состоянии, расставив для упора локти. Хорошо, что не раздавило таз. Дышать тяжеловато, но можно. Вокруг меня скапливается народ. Прошу, чтобы мне под ноги что-нибудь подсунули – тяжело висеть. Притащили ящик, появилась опора.

Всё бы не плохо, но в район моей печёнки в подреберье влез крепёжный крюк с правого танка, зафиксировав меня бесповоротно. Июль, жара, воскресенье, все нормальные люди купаются в Днепре и культурно отдыхают. А я в какой-то, Богом проклятой, пыльной Дарнице насажен на крюк, как коллекционный жук, и выставлен всем на посмешище. Перепуганный водитель зажавшего меня танка предлагает стронуть его в сторону, но, принимая во внимание просвет между танками не более 20 см, я не соглашаюсь. Ведь даже 1 см может меня угробить.

Самое противное, что 16 танков стоят в одну шеренгу от забора до забора, мои два танка в середине. Расстояния между танками не больше полуметра. Чтобы раздвинуть шеренгу надо ползавода разобрать.

Вопрос – что делать? Я предлагаю дождаться моих водителей, особенно Павла Барова – он единственный человек, которому я могу доверить свою жизнь.

Весть о том, что ленинградец «намертво» зажат танками, разнеслась по заводу, и минут через 20 практически весь личный состав завода и продавщицы заводских ларьков собрались на меня поглазеть и посочувствовать. Мы обсудили все варианты спасения, международную обстановку, взаимоотношения полов, дела спортивные и пр. Меня жалостливые женщины пытались чем-то покормить и напоить, но я только полоскал рот и выплёвывал воду, т.к. не знал, сколько мне предстоит всенародно висеть на крюке в дали от туалета. В принципе мы с крюком за час с небольшим привыкли к близкому контакту и старались друг друга не особенно беспокоить. Прошло больше трёх часов. Аудитория начала редеть. Рабочий день кончился. Большинство почему-то просили прощение за свой уход и желали мне скорейшего освобождения. Наконец явились мои! Шумные, поддатые и с двумя очень потёртыми, но большими чемоданами, набитыми продуктами и бутылками со спиртным.

Немногословный и солидный Володя Ляшко подсел ко мне с куском колбасы и стаканом водки – прими Михалыч, грусть, как рукой снимет…

Действительно – сняло, и я стал уговаривать Павла Барова отодвинуть танк. Тот ни в какую, я мол выпимши, грех на душу не возьму и т.д. и т.п. Включился в уговоры коллектив моих фанатов, и Павлуха как-то засуетился, отрезвел и, матюгнувшись, полез в танк.

Взревевший танковый двигатель распугал болельщиков. Правый танк буквально по сантиметру отодвигался каждые 3 секунды, и через полминуты мы с крюком расстались. И тут я обнаружил, что в левой руке судорожно сжимаю злополучное реле. От нахлынувшей на меня злобы я треснул этим реле по броне, затем автоматически посмотрел на него и прочёл – РПБ-5. Так это же не то реле, которое надо. Надо РПБ-5М. Внешне их не отличишь. РПБ-5 использовались на одноплоскостных челябинских Т-10, а у нас двухплоскостные стабилизаторы. Пока я срывал злобу на релюхе, моя бригада на лобовом листе танка накрыла стол и пригласила к столу всех моих болельщиков, включая руководство завода. Начался праздничный фуршет. Через полчаса содержимое чемоданов было выпито и съедено. По команде руководства завода появился спирт и всё, что можно было использовать, как закуску, из заводских ларьков. Сейчас бы это назвали корпоративным праздником. Но тогда это был всенародный братский праздник.

Жалко, что совместная пьянка только на какое-то время объединяет народы…

Через месяц уже в г. Чугуеве, когда прошли боли, я обнаружил какие-то шишки на правом боку и обратился к дивизионному лекарю. Тот, просветив меня рентгеном, спросил: «какой коновал, лечил твои сломанные три ребра»? В ответ я пробурчал что-то неопределённое. Следуя его совету: «дыши глубже, и всё рассосётся», я дышал, и шишки в скором времени рассосались.

9.18. Танк – двигатель торговли

1962 год. Как вам уже известно, после Дарницкого стояния на ящике между двумя танками, я оказался в городе Чугуеве. Этот небольшой городок знаменит многим, но основное - в нём родился выдающийся русский художник Илья Репин. Однако, нас «занёс» в Чугуев не интерес к родине великого художника, а обыкновенная проза жизни – помочь нашим друзьям танкистам восстановить свою репутацию образцовой танковой дивизии. Дело в том, что при проведении инспекционной проверки дивизии, выявилась её крайне низкая боеготовность. Практически не один танк не выполнил нормативов стрельбы – сплошные промахи. Комдиву не позавидуешь. Въехав в Чугуев, останавливаемся у первых попавшихся на глаза пацанов и предлагаем прокатится с нами до расположенной где-то тут танковой части. Желающие мгновенно нашлись. Не прошло и получаса, как мы остановились у зелёного забора. Оставив пацанов в машине, и руководствуясь их советом, мы втроём проникли через дыру в заборе на территорию танкового парка. Обходя длинный ангар, услышали надсадный рев тракторного мотора. Пошли по направлению звука. От увиденного раскрыли рты. На площади перед боксами стоит тяжёлый 50-тонный танк с повёрнутой в сторону борта пушкой. Зацепив тросом ствол пушки, тракторишко «Белорусь» надсадно ревя мотором, и буксуя колёсами, пытается повернуть её в походное положение. Командует этим процессом старший лейтенант,наблюдают человек десять солдат.

Не выдержав такого издевательства над нашим детищем, кричу старлею, чтобы он прекратил этот спектакль. Тот злобно оборачивается. Секундная растерянность при виде трёх гражданских лиц, появившихся из-за бокса, а потом хорошо поставленный командный рёв:
- Кто такие! Как проникли на объект! Взять их!

Ни один солдат даже не шевельнулся. Стоят, улыбаются. - Мы представители завода, сделавшего этот танк. По вызову генерала Свербихина приехали выковыривать тебя из дерьма. Мало того, что стрелять не умеешь, ты ещё прилюдно курочишь погон башни и ломаешь пушку. Веди нас к своему начальству, там выясним, кому сюда проникать нельзя, а кому вообще здесь делать нечего.

Старлей виноватым голосом стал объяснять причину привлечения трактора к процессу поворота башни – её заклинило, а танк не влезает в ворота бокса с повёрнутой вбок пушкой.

Мне стало по-человечески жалко задёрганного службой молодого офицера. Сменив напускной гнев на милость, я достаточно громко, чтобы слышали солдаты, извинился за грубость. Затем попросил старшего лейтенанта дать указание, чтобы нашу машину пропустили сюда для ремонта танка, пока я с ним буду наносить визит руководству дивизии.

Командир встретил меня, как долгожданного сына. По его распоряжению в уютной гостинице нам были предоставлены три хороших номера, оплаченные воинской частью. Мы были поставлены на довольствие в офицерской столовой и даже получили спецодежду.

Оставалось только достойно выполнить то, зачем нас сюда вызвали. Комдив предложил мне по случаю приезда начать работу со следующего дня, но я попросил именно сегодня рассмотреть подробно происшедшее в дивизии и план наших совместных действий. Надо наладить контакт с офицерами, с которыми придётся плотно работать в течение двух недель, оставшихся до приезда инспекторов. Мой настрой ему понравился, и сразу же была дана команда собрать нужных людей. Народ был собран. Познакомились.В процессе дружеского и откровенного разговора с командирами подразделений деловой контакт был налажен.

Мне был нужен список заводских номеров танков, т.к. среди них могли оказаться те, которые сдавались военной приёмке с моим участием. Кстати, у меня с собою была записная книжка с номерами «моих» танков и перечнями всего, что я с ними натерпелся.

Встреча прошла нормально, материала для раздумий я получил больше чем достаточно, перечень номеров машин мне был вручён.

В 8.00 следующего дня мы прибыли в танковый парк, а часам к 10-ти всё стало ясно.

Оказывается насыщение дивизии новыми танками Т-10М произошло без соответствующей подготовки личного состава.

Двухплоскостной стабилизатор основного вооружения «Ливень» и прицел Т-2С с стабилизацией поля зрения были для личного состава тёмным лесом. Полную же ясность внёс наводчик одного из танков. Во время перекура с солдатами, на мой вопрос кто из офицеров хоть немного освоил Т-2С и «Ливень», он сказал, что у них есть один подполковник – кандидат наук, который раньше преподавал в киевском училище. Он консультирует технарей и если надо производит выверку прицелов и настройку стабилизаторов. Многое стало проясняться. Танки пришли с завода, пристрелянными на Ржевке. Выверка прицелов с пушками на всех танках, кроме трёх, проводилась с моим участием. С какой стати его потянуло заняться выверкой прицелов и регулировкой стабилизаторов, может быть решил потренероваться, или это горе от ума.

Проверка первых двух танков показала значительное рассогласование прицелов с пушками, пришлось заняться остальными. Звоню генералу и прошу дать команду на проверку этих танков стрельбой на полигоне. Через некоторое время он перезванивает мне и сообщает, что полигон будет готов только через два дня – в ночь с воскресенья на понедельник.

Всю субботу мы занимались «перевыверками» и «перерегулировками», а военные готовили полигон, расставляли мишени и прожектора для их подсветки. В целях экономии времени было принято моё предложение стрелять одновременно из 5 танков. «Пропустить» через стрельбу надо больше 25 машин. Минимальный расход выстрелов – 3 на танк.

Воскресенье. Оказываюсь в компании интендантов, где знакомлюсь с весьма солидным товарищем. Оказывается, он командует продовольственной торговлей во всём Чугуеве и в его окресностях. Информированности этого командарма можно позавидовать. Он знает кто я, знает дивизию, а самое главное знает, что сегодня ночью будут стрелять танки. Чугуевцы привыкли к тому, что ночью иногда немного стреляют. Я спросил, что значит «немного». Он ответил, что 5-6 выстрелов за ночь.

Ночь. Обстановка нервная. Все, так сказать, прониклись важностью предстоящего события. Собрал вокруг себя наводчиков и стал в который раз объяснять хитрости стрельбы с места и с хода.

Приступаем к стрельбе с места из первого танка. Волнуюсь, даже глаз дёргается. Выстрел! Пауза… и звонок от мишеней – попадание! Второй танк – попадание! Третий, четвёртый,.пятый! Всеобщее ликование! Даже обычно равнодушные солдаты и те чего-то кричат. Снимаем с позиции первую пятёрку, ставим вторую – один промах остальные поражают цели.

И пошла канонада. Красотища невероятная – подсвеченныё прожекторами щиты-цели, огонь,вырывающийся из стволов, подсвеченная выстрелами пыль – ощущение чего-то нереального.

Начинается стрельба с хода, нервы на пределе. Как поведут себя стабилизаторы. Первые 5 танков пошли вперёд. Произвели по три выстрела. Ждём результатов. Двигатели остановлены, люди, как в рот воды набрали – тиха украинская ночь.

И, наконец, звонок телефона. Генерал берёт трубку – тринадцать попаданий. Обнимаются даже старшие офицеры. Чертова дюжина, а какая приятная. Промахнувшиеся наводчики просят дать им реабилитироваться хотя бы одним выстрелом. Не даём – пусть инспекторам покажут, как они умеют стрелять.

Генерал улыбается и говорит, что такой канонады он не слышал со времён войны. Я тем более. Светает, достреливаются оставшиеся танки. Подбиваем бабки. Не помню, какой процент попаданий у нас получился, но где-то больше 80%. Составляем акт по результам проведенной работы. Подписывая его, прошу комдива освободиться от кандидата наук, в чине подполковника – в армии надо воевать, а не науки разводить на больную голову. Он и так довёл нас всех до прединфарктного состояния, а в дальнейшем может и до инфарктов довести.

Днём генерал позвонил Котину, и попросил оставить нас в Чугуеве на три недели для обучения личного состава и присутствия на инспекционной проверке . Оказывается мы излучаем огромную положительную энергию, которой заряжаем его подчинённых. Котин согласился. Вернувшись в город, и зайдя в магазин за чем-нибудь тонизирующим, мы обнаружили почти пустые полки. А вечером нас пригласили в ресторан, где встречаемся с командиром дивизии и главкомом всей торговли г.Чугуева и его окрестностей.

Дальнейшее пребывание нашей команды в Чугуеве было омрачено недобрыми взглядамии жителей окрестных домов и работников гостиницы. Нашёлся какой-то подлец, который поведал про наше участие в организации бессонной ночи для горожан, и, как следствие, значительную трату денежных средств на закупку продуктовых запасов на случай войны.

9.19. Видишь то брёвнышко?

1963 год. Опытно-экспериментальная база, посёлок Горелово.

Нашему сектору испытаний передан опытный танк объект «287» с ракетно-пушечным вооружением. Никогда не интересовался, кто придумал такой номер объекту, но для справки поясню – «Московская водка» ёмкостью 0,5л стоила в ту пору 2 руб. 87 коп.

Не успели мы принять машину по акту, как звонок Афанасия Семёновича Ермолаева - первого заместителя Ж.Я. Котина.

Приказ - совместно с военной приёмкой прогнать машину по грунтовой трассе на 50 км, составить акт по результатам пробега, затем загрузить полный боекомплект - снаряды и ракеты и ждать дальнейших указаний. Пробег прошел хорошо, был составлен акт, военпреды уехали. Заводим танк, чтобы заехать в бокс - в моторном отделении срабатывает система ППО (противопожарного оборудования), но пожара нет. Убеждаемся и проверяем датчики. Все в порядке. Сработавшие баллоны с израсходованным противопожарным составом «3,5» приходится заменить. Утром следующего дня история повторяется при выезде из бокса - опять меняем баллоны. При попытке переставить машину поближе к месту загрузки в неё снарядов и ракет, опять срабатывает ППО.

Подъезжают военпреды во главе с районным инженером полковником А.П. Павловым, я рассказываю им о фокусах ППО.

Звонит Ермолаев, докладываю и ему про ППО. В ответ:«Загружай боекомплект и выезжай за ворота. Тряси его 50 км. Через два часа позвоню».
-Афанасий Семенович, ведь надо разобраться. Сгорим.
- Я тебе что сказал, езжай или выгоню к чертовой матери!
- У меня осталось только 2 полных баллона…
- За ворота твою мать! Тряси снаряды! И через два часа акт, что снаряды тряску выдержали! Всё!

Спрашиваю совета у А.П.Павлова, что делать, Афанасий угрожает увольнением, если не выполню команду.
- У тебя семья есть?
- Есть, Александр Петрович.
- Пиши акт. Так мол, и так, получил команду ехать на пожароопасной машине с угрозами об увольнении от такого-то начальника. Вынужден выполнить его приказ. Распишись, и мы трое тоже распишемся, что подтверждаем существование этого дурацкого приказа. А вообще, иди ко мне работать военпредом. Я тебя на майорскую должность посажу, потом на полковничью. К 50-ти будешь полковником, и пенсия 250. А сейчас у тебя сколько?
- 180.
- Вот видишь. На этой работе ты и к 60 не получишь 250, не говоря уже о размере гражданской пенсии. А тут форма, обеспечение, деньги и в грязи копаться не надо.А пока печатай акт в 3-х экземплярах: один в карман, второй нам, третий оставь своему заместителю. И трясись на здоровье.

Акт был отпечатан и подписан. Военные уехали, а я с водителем Иваном Соломатиным тронулись в сторону ворот с 32-мя снарядами и 15-ю управляемыми ракетами, не считая 3000 патронов к двум пулемётам ПКТ. Ворота для танков были в 100 метрах от проходной. Охрана периметра базы осуществлялась подразделением войсковой части КГБ. В 10 метрах от ворот Волхонское шоссе. В то время оно представляло собой просёлочную дорогу, разбитую танками. Ваня вывел танк на дорогу, развернув его в сторону Пулкова, и остановился в ожидании меня.

Я же в это время помогал охраннику закрывать массивные ворота.

Ворота закрыты. Иду по направлению к танку и, аж дыхание перехватило, из моторно-трансмиссионного отделения (МТО) танка через жалюзи вырывается густой белый дым. Бегу к Ивану и кричу, что надо разгружать снаряды, иначе машина взлетит на воздух.

В 100 метрах проходная, если бежать туда и звать людей на помощь, то это займёт много времени.

Пока объяснишь тупому солдату, что произошло, пока выпросишь у него телефонную трубку, пока мои ребята поднимут на ноги пожарную команду - машина взорвётся к чертовой матери! Остаётся одно - успеть вытащить и выгрузить из танка боекомплект. Выгружаем.

Почему-то не срабатывает ППО! Там же ещё остались два полных баллона. Дым плотным облаком поднялся метров на 15, и в МТО что-то угрожающе гудит и хлюпает. Я достаю, а Иван укладывает на землю последний снаряд. Смотрю в сторону проходной - ни души.

Вспоминаю, что у нас есть парочка огнетушителей, прихваченных на всякий случай. Рождается мысль. Изловчившись, просовываюсь в боевое отделение и дотягиваюсь рукою до внутреннего топливного бака. Рука сама отдергивается от бака – кипяток.

Ничего себе, баки-то могут рвануть. Какая же температура в моторном отделении? Между МТО и боевым отделением перегородка не очень герметичная, может быть «врубить» и бросить в боевое эту пару огнетушителей, всё же образуется какой-то подпор. Бросаю. Надмоторную крышу поднимать нельзя - в МТО хлынет воздух, и будет взрыв. Нагибаюсь и прислоняюсь ухом к крыше, Иван тоже прикладывает ухо. Под крышей свирепое гудение и вдруг через сетку, прикрывающую жалюзи МТО, вырывается противопожарный состав «3,5» - сработали баллоны, будь они прокляты! Этот «вырыв» поймал меня на вдохе, кажется, что глаза вылезают из орбит, лёгкие заткнуло начисто. Смотрю на Ивана. Он стоит на четвереньках, глаза сумасшедшие, изо рта висит,спускаясь до крыши МТО огромный «слюнь».

Подгибая левую руку, делая попытку перевернуться и упасть на землю. Получилось, грохнулся на живот с согнутой левой рукою, прижатой к груди. Больно, но получился искусственный выдох. Тошнота, но лёгкие «зафунциклировали». Слышится человеческий кашель с противоположной стороны танка. Отплёвываясь, ползу на четвереньках вокруг танка к Ивану. Он в такой же позе, но выражение лица несколько смягчилось. Приходим в себя, а танк продолжает свирепо гудеть и испускать густой дым.

Собираю оставшиеся силы в комок и бегу к проходной. Сбивчиво объясняю постовому, что произошло. Он с полным безразличием на лице, нехотя даёт мне трубку телефона. Звоню своим ребятам и требую немедленно выслать к нам пожарную машину, а весь личный состав вооружить огнетушителями и тоже прислать сюда.

Зачем мне сдались эти огнетушители - не знаю. Бегу к Ивану. Он уже стоит и улыбается.
- Вань, ты войну прошёл, что делать, когда горит танк. Чем помочь?
- Помочь ему гореть?
- Не издевайся, ведь сгорает дорогостоящая машина. Миллионы горят.
- Видишь то брёвнышко, надо на него сесть и закурить, а танк и без нас разберётся, что ему делать. Пошли, покурим.

За проходной раздаётся звон, подъехавшей пожарной машины и какие-то крики. Бегу туда.

А там торжество бюрократии на уровне солдата - где пропуска на выезд машины и на вынос огнетушителей за подписью начальника опытной базы и завизированные командиром охранной роты?

То, что оба уехали в Ленинград - его не интересует. То, что горит танк - это не его дело.

Мне передают огнетушитель. Охранник поднимает автомат и угрожает, что будет стрелять. Затем пристёгивает к «Калашу» штык и упирается им в меня. Я, срывая голос, поношу его всем имеющимся в моёй памяти словарным запасом, угрожаю ему, что сделаю всё возможное, чтобы эта тварь прекратила своё существование. Бесполезно – он передёргивает затвор. Был бы у меня пистолет – я бы его пристрелил! Выхожу из проходной и вижу, что Ваня что-то делает на танке. Подхожу. Дым почти прекратился, и Иван отворачивает болты, чтобы поднять крышу моторного отсека. Крыша поднята, внутри всё, что могло сгореть – сгорело. Скопированный с фашистского «Юнкерса» двухтактный двигатель 5ТДФ, с которым натерпелись всякого не только мы, а тысячи людей в форме и без формы, буквально растёкся. Иван плюнул в МТО и пошёл к брёвнышку со словами: « готовься, Михалыч, тебя будут полоскать, да и мне достанется».

Действительно к вечеру в дополнение к приехавшему Котину и Ермолаеву с окружением не менее 20 человек, появились и представители соответствующих Органов. Началось полоскание.

Не знаю, чем бы всё это кончилось, но выручил меня полковник Александр Петрович Павлов, который подъехал, прихватив с собою двух офицеров, подписавших мой акт. И вовремя, т.к. я под градом впечатлений от весёленького дня совсем забыл о существовании, лежащего в моём кармане акта. Александр Петрович, положил на стол акт, спокойно объяснил ситуацию, предшествующую пожару, охарактеризовал наши действия по выгрузке боекомплекта, как героические, потребовал пересмотра правил поведения охраны, соответствующего оформления пропусков и т.д.

Представители Органов, потеряв интерес к моей персоне, занялись А.С. Ермолаевым, а Котин, решив сузить круг присутствующих, предложил отпустить «лишних людей».

Среди «лишних» оказались я и водитель Ваня Соломатин.

P.S. Сгоревшая машина была списана. Афанасий Семёнович не пострадал и даже стал покровительствовать мне, не раз выручая из неприятных ситуаций. Я тоже в меру своих сил и возможностей помогал ему во всём, вплоть до оформления пенсии «союзного значения».

Что такое состав « 3,5» я не удосужился выяснить, но слышал, что он имеет много общего с фосгеном. Если это действительно фосген, то я встретился с ним во второй раз (первый раз - на эсминце «Одаренный»). Если был прав старпом «Одаренного», что Бог троицу любит, мне предстоит встретиться с ним в третий раз, но как это будет происходить и чем кончится, я, вряд ли сумею вам рассказать…

9.20. Изучайте языки

Испытания танка . Контингент подчинённых у меня, начинающего испытателя, разношерстный и не очень знакомый.

На одном из танков вышел из строя двигатель. Вечер. Собираю народ. Объясняю подробно, что нам предстоит сделать сегодня ночью, чтобы завтра не сорвать план работ. На ночную смену назначаю соответствующих специалистов, в основном рабочих. Пошумели и разошлись, кто спать, кто готовиться к ночной смене. Звонок от командира полигона. Просит принять участие в каком-то совещании. С совещания вернулся в первом часу ночи.

Гостиница спит, я тоже пошел спать. Утром собираю людей на работу. С удивлением обнаруживаю тех, которые должны быть в ночной смене, т.е. которых мы должны сменять. Спрашиваю, как они оказались здесь и выполнено ли моё задание на ночную смену. В ответ мне сообщают, что когда я ушел на совещание их собрал приехавший начальник отдела вооружения Николай Попов и дал им другое задание. В результате они ни его ни моё задание решили не выполнять - развелось всяческих начальников, мать их… и так далее… Я впервые услышал от подчинённых работяг матершину в свой адрес и решил, что надо раз и навсегда затвердить порядок во взаимоотношениях со мною: «Вы…. ( я назвал их понятным для них определением) поступили в моё распоряжение…., ваши командировки находятся у меня… В любой момент любому из вас вместо отметки командировки я напишу на ней всё, что я об этой скотине думаю и за что её выгнал… Не понимаете хорошего к вам отношения…, так я вам …устрою такую жизнь…, что…. Половина из вас мне здесь на……. не нужна, так, что собирайте вещи….. и валите к….. матери в бухгалтерию возвращать деньги…………!!!».

Реакция рабочего класса оказалась неожиданной: « Михалыч, дорогой, мы всё поняли, больше такого не повторится. Просто тогда до нас не дошло – ты как-то спокойно и интеллигентно поведал нам о ночном задании, а Коля Попов так громко и настырно орал, что мы растерялись… и пошли спать. Теперь ты ясно и убедительно всё объяснил, и мы немедленно по-стахановски бросимся выполнять твои приказания. Не волнуйся только ради Бога, нам с тобою ещё работать и работать!»

Я злобно посмотрел на них, плюнул на пол и пошёл к машинам – до полигона ещё же добираться через лес 18 км. В дальнейшем в разговоре с рабочим классом я старался объясняться на их языке и у нас установился хороший контакт. Кстати этот случай прояснил мне отношение простых рабочих людей к интеллигенции и почему к ней прилепилось слово – «гнилая».

В дальнейшем старался говорить на языке большинства присутствующих, и это никогда меня не подводило.

Мораль – изучайте языки, хотя бы английский , а то в жизни вам будет трудно контактировать с людьми.

9.21. Праздник на Ахтубе

После того, как я «сжег» опытный танк об. 287, меня потянуло искать приключения на полигоне Капустин Яр, но на этот раз в соответствии с решением Ж.Я. Котина. Цель командировки отсутствовала, присутствовало только командировочное удостоверение, подписанное им за пару часов до отлёта в Москву. Продолжался всё тот же 1963 год.

Быстро узнав, какой самоходный стартовый агрегат находится в хозяйстве генерала Василия Ивановича Вознюка, я двинулся в знакомый мне по предыдущим командировкам Кап-Яр.

Подъезжая к месту остановки поезда, где нам подают автобус для доставки на полигон, я в очередной раз обнаружил, что ехал с сыном Н.С Хрущёва Сергеем. Но если в прошлый раз он отказался от предоставленной ему «Волги» и сел вместе с нами грешными в армейский автобус, то на этот раз… он решительно направился к «Волге».

Следующая встреча с ним у меня состоялась в сентябре 1964 года за месяц до изгнания его великого папы со всех занимаемых им постов на генерал-лейтенантскую пенсию. Горе от ума - у него хватило ума дать себе четыре звезды Героев, но не хватило на то, чтобы присвоить к ним звание Генералиссимуса.

Перед отъездом из Ленинграда я дал телеграмму, чтобы меня встретили «наши», и они встретили, так, что блуждать в поисках своих - не пришлось. Как оказалось, я приехал к шапочному разбору. Был сделан удачный пуск, ракета не пошла на Саратов, как обычно, и её не пришлось подрывать и собирать обломки. По традиции тут же была выдана хорошая премия всем присутствующим и по уважительной причине отсутствующим соучастникам удачного пуска. Я же пролетел мимо кассы, т.к. опоздал на сутки, а уважительной причины не нашлось. На следующий день мы уже встречали Ж.Я. Котина, который тоже опоздал, а может быть, был вызван «для получения». Вечером того же дня он даёт мне 25 рублей и поручает организовать на берегу Ахтубы « праздник по случаю удачного пуска» с участием всех «кировчан». Начало праздника - завтра перед заходом солнца.

Мне ничего не оставалось, как сказать - слушаюсь.

На сумму в 25 рублей можно купить 8 бутылок водки и два плавленых сырка, нас же с Котиным 28 человек, каждый из которых оскорбиться, если ему нальют меньше двух стаканов.

Что делать? Вспоминаю высшую арифметику и считаю: если по 2 стакана, то надо минимум 19 бутылок, а учитывая, что это праздник, то 25 шт.

Мало того, водку на полигоне не купишь и надо договариваться с вертолётчиками, которые должны слетать за нею в Волгоград.

С каждых 10 бутылок мзда – 1 бутылка плюс «в лапу». Ну и нужен хоть какой-нибудь деликатес, а то у нас кроме ухи и хлеба ничего не предвидится. Чтобы не унижать генерала Котина перед личным составом, собираю весь этот состав и объявляю, что мне пришло в голову завтра пригласить Котина на «наш» праздник, и если они согласны (а «поддать», они завсегда согласны), то необходимо организовать складчину. Снимаю с вешалки чей-то шлемофон и бросаю туда 50 рублей - 25 котинских и 25 своих. Почин сделан, и деньги посыпались. С таким количеством денежных знаков я мог бы организовать спец. рейс в Москву на лайнере, но ограничился вертолётом. Многие Котина видели издали, а некоторые вообще не видели. Выпить в компании с таким человеком – это событие, которым можно похвастаться в определённых кругах и даже стать в них уважаемым человеком.

Наступает время «Ч». Темнеет. Бескрайняя степь, костёр, огромный котёл с ухой, вокруг котла суетятся ухаделы. На где-то добытом столе для пинг-понга расставляются яства. Внизу под берегом охлаждаются в воде ящики с водкой и коньяком. Несколько пустых бутылок уже валяются в стороне от костра. Все чем-то заняты. Главный конструктор Ж.Я. Котин, с удовольствием вдыхая благоуханный степной воздух, явно отдыхая от ежедневных заседаний, встреч и работы в кабинете, медленно ходит вдоль крутого берега Ахтубы в накинутой на плечи шинелью. Все мы, работники многотрубного «Кировского завода» это хорошо понимаем.

Стало темно. Я подгоняю работников пищеблока, пора уже к столу. Вдруг крик:« ребята Котина не видно!». Несколько человек бросаются в ту сторону, куда ушел Котин. Проходит время и оттуда крик: « Котина нет!».

Небольшое лирическое отступление.

Не знаю, как у других, но у наших была традиция, когда идёт подготовка к любому «празднику», то «для тонуса» периодически принимаются 5 капель. Эти 5 капель принимаются из стаканов, а меньше, чем полстакана – себя не уважать.
- Ребята, внизу котинская шинель плавает! Он сорвался с обрыва! Все сюда!

Кто-то «под тонусом» показал пример, сиганув в чём был с обрыва в воду, мгновенно последовала цепная реакция.

Я и пара инженеров побежали вдоль берега, ведь шинель за что-то зацепилась, а Котина течение могло унести намного дальше. Остальные, половина из которых вообще не умела плавать, бросились в воду из стадного чувства и повышенного тонуса. Загадочная русская душа!

Только благодаря помощи местных и приблудных рыбаков, которые с лодок и плотиков ловили рыбу, никто из «наших» не утонул.

Котина тоже выловили рыбаки в 100 метрах от места падения и высадили на противоположный берег ещё до того, как мы его начали искать.

Всё вроде бы закончилось без жертв, но для четверых праздник, не начинаясь, кончился. Это был я, два инженера и Ж.Я. Котин.

Дело в том, что он на следующий день должен был присутствовать на совещании с участием высокопоставленных лиц, а присутствовать не в чем – вся генеральская форма в глине и насквозь мокрая. В чистоте сохранилась только золотая звезда Героя Соцтруда, промокла только красная ленточка.

Всю ночь в гостинице мы стирали, отпаривали, выглаживали и сушили генеральский китель, штаны с лампасами и рубашку. Стирку шинели отложили на завтра.

Эта каторжная и нервная работа была завершена к 8.00 утра. Котин работу принял.

Проводив его на совещание, мы поехали на Ахтубу убедиться, что там всё в порядке, и убедились. Первым делом нам налили по стакану. Оказывается, бутылку коньяка и бутылку водки они героически не тронули и сохранили для нас. Всё же остальное было выпито вместе с особо отличившимися рыбаками.

Эту историю, вернувшись в Ленинград, я поведал только одному человеку Афанасию Семёновичу Ермолаеву. Он мне приказал её немедленно забыть, и я забыл, как оказалось, только на 46 лет. Сейчас же, когда давно уже нет Ж.Я.Котина и А.С.Ермолаева, неожиданно для самого себя – вспомнил.

Кстати, Котин после совещания, не простившись с нами, улетел в Москву. Грязная шинель осталась в номере гостиницы.

Так и не поняв, зачем меня командировали в Кап-Яр, я через пару дней тоже уехал домой. А вот чистить одежду, устранять на ней различные изъяны и почти профессионально пользоваться утюгом я умею до сих пор.

Может быть, в этом и заключалась цель моей командировки на знаменитый ракетный полигон «Капустин Яр»?

9.22. Из Капусты в Горох

Тот же несчастный 1963 год. У Джона Фицджеральда Кеннеди вроде бы всё в порядке и он ещё жив, а у меня сплошные неприятности. Не прошло и недели, как я прибыл из Кап-Яра (опять 25), - звонит Ермолаев:
- Срочно оформляй командировку на месяц и в Гороховец.
- Афанасий Семёнович! Зачем? Там же Рыбин командует, а у меня здесь дел невпроворот!
- Езжай и решай вопрос!
- Какой вопрос?
- На месте разберёшься.

Не спеша, оформляю командировку, два дня вожусь с аппаратурой Янгелевской «самоходки», а на третий натыкаюсь на Ермолаева - скандал, да ещё какой! Очертя голову бегу покупать билет, и в тот же день выезжаю в «Горох». Опять нет конкретной задачи. На Гороховецком полигоне проходит стрельбовые испытания второй и последний опытный образец танка об.287, первый я «сжёг» совсем недавно. Руководит этими испытаниями мой подчинённый отставной полковник Михаил Николаевич Рыбин, человек, разбирающийся в механике и умеющий командовать.

Конечно об. 287 для него «новые ворота», но для обслуживания этих ворот ему приданы десятки специалистов из Москвы, Тулы, Красногорска и др. городов и предприятий, всего вместе с «кировчанами» более ста человек.

Приезжаю, представляюсь командиру полигона полковнику Тодоракиеву, и на предоставленной им машине, трясусь 18 км по лесной дороге до места проживания кировчан и всех остальных.

Лесной гостиничный комплекс, или как его называют «18-ый км», представляет собой содружество длинного одноэтажного барака с тремя маленькими хатками.

В одной из хат проживает мужик с женой по кличке «комендант», который открыто и без стеснения гонит самогон. Самогон у «командированных» успехом не пользуется, по крайней мере, пока не пропиты «командировочные», поэтому коменданту приходится самому ежедневно и в больших количествах потреблять это зелье.

Моё появление на 30 дней Рыбин понял, не как « явление народу», а как конец своего правления, стал жаловаться на здоровье и проситься в Ленинград. До конца его командировки оставалось около 10 дней, и я ему отметил её, «как надо» с условием не показываться на глаза сослуживцам. Этот порядок поощрения особо отличившихся сотрудников был частью целой системы, придуманной мною, чтобы заинтересовать людей беспрекословно и качественно выполнять порученную им работу.

Система полностью себя оправдывала, и меня буквально умоляли взять их с собою в командировку на испытания, в каких бы районах и условиях они не проводились.

Попрощавшись с Рыбиным, и включившись в работу, я понял, что на этот раз приехал вовремя - к первому пуску новой противотанковой управляемой ракеты (с кнюппелем Д.Ф. Устинова).

Ракета наводилась на цель кнюппелем по радиоканалу, а не по проводам, как « Скорпион», управление которым я усовершенствовал при помощи верёвок и галош.

Итак, первый пуск!

На бетонной площадке установлен танк об.287 с поднятой пусковой установкой. Для проведения пуска необходимо вручную установить на неё ракету. Желающих принять участие в этом хоть отбавляй. Принимаем решение: ракету будут устанавливать трое самых приставучих и скандальных: О.Борисов и Н.Шибаев из ЦНИИ АГ и местный капитан В.Виноградов. Создатели ракеты и танка проявили скромность. Пуск должен производиться от танкового аккумулятора, стоявшего на столе в блиндаже. Для этого от танка в блиндаж были заведены два электропровода, один из которых был присоединён к одной из клемм аккумулятора, а второй провод положили на стол и прижали деревянным бруском. Для производства выстрела надо было просто снять брусок, взять провод и коснуться им второй клеммы.

Представление начинается. Трое избранников подносят ракету к танку. Затем заволакивают её на танк, устанавливают на пусковую установку и, повернувшись к нам, изображают из себя атлантов. Это длится не более двух секунд, после чего…раздаётся шипение, загораются трассёры, атланты кубарем кто куда, а ракета стартует и улетает в поле. Меня поднимает и бросает к блиндажу какая-то неведомая сила. Влетаю в блиндаж. Там один из нудельмановцев, как потом выяснилось – молодой специалист, старательно приматывает ко второй аккумуляторной клемме пусковой провод.

Заламываю ему руку назад и за волосы выволакиваю из блиндажа для вручения Жене Рачицкому - заместителю главного конструктора и одному из авторов улетевшей ракеты.

Допрос с пристрастием выявил необыкновенную любознательность молодого специалиста и желание наводить порядок во всём. Лежащий провод - это непорядок. Провод должен быть подсоединён. А то, что на нём лежит брусок - это тоже непорядок, бруску на проводе делать нечего. Что касается трёх атлантов, то:
- капитан, как кадровый военный, улёгся рядом с пусковой вниз лицом и прикрыл голову руками. По команде Рачицкого: « капитан Виноградов, встать», он встал целый и невредимый.
- Колька Шибаев сам появился с другой стороны танка и с кулаками бросился на молодого спеца.
- с Олегом Борисовым пришлось повозиться. Как его занесло под танк, он объяснить не смог, и ребятам пришлось вытаскивать его оттуда за ноги.

Пуск ракеты был баллистическим, баллистика оказалась в норме, и молодому специалисту был вынесен условный приговор с испытательным сроком. Испытательный срок был им нарушен буквально через три дня, и он с отметиной на лице был изгнан с полигона.

Кратко об этом случае.

Сижу в гостях у «главного снаряжателя» в его углублённой землянке. Любуюсь, как он четко, без лишних движений колдует с взрывчаткой для последующей начинки ею ракеты. На столике, за которым мы сидим рядом, разложены кучками взрывчатые компоненты. И вдруг нас кто-то раздвигает и с каким-то дурацким вопросом между нами просовывается голова с сигаретой во рту. Если бы не мгновенная реакция снаряжателя, мы бы взлетели на воздух. Его огромная левая ладонь с длинными могучими пальцами накрыла морду вместе с сигаретой, и, зажав ее, как в тисках, вытащила вместе с телом из землянки на поверхность.

Молодой был изгнан с полигона и наверняка из КБточмаш.

Снаряжатель долго заживлял ладонь от ожога сигаретой, а что стало с мордой любопытного придурка – это его проблемы.

Во всём должен соблюдаться порядок.

9.23. Дуэль

Зимой 1963 года произошел идиотский случай. В то время все участники испытаний об.287 жили в лесу на «18 км».

В бараке располагались ленинградцы и туляки, а в расположенном напротив домике – москвичи из КБточмаш или как их называли – нудельмановцы. В отличие от барака домик нудельмановцев был оборудован достаточно уютно, в т.ч. холодильником, радиоприёмником и телевизором. Вообще это была дружная дисциплинированная команда, как говориться – один за всех, и все за одного, чего нельзя было сказать о «кировцах» и «туляках». В один распрекрасный день наш барак пополнился старыми знакомыми – тульскими снайперами. Обоим было лет за 35 - серьёзные, собранные, неразговорчивые. Даже между собой практически не общались. Кто их вызвал и зачем - мы не знали. После завтрака один из них выходил с винтовкой из барака, сбивал 20-ю пулями, как минимум 19 летающих воробьёв, и уходил в лес. Второй воробьёв не бил, но тоже выходил с винтовкой и шел в противоположную сторону от первого. Такая размеренная жизнь у снайперов продолжалась бы и дальше, если бы один из нудельмановцев по имени Вова не купил охотничье ружьё. После «обмытия» ружья Вова явился в наш барак и встретился со снайпером, который тоже по какому-то поводу «принял на грудь» и, будучи в мрачном настроении, чистил свою винтовку.

Вова бесцеремонно всучил ему своё ружьё, и у них состоялся следующий разговор:
- Классное ружьё я купил сегодня в Дзержинске? Теперь с вами на охоту буду ходить!

Снайпер посмотрел в стволы и мрачно выдал:
- Во-первых, нафиг ты нам сдался, а во-вторых из этого барахла ты мне с 30 метров в голую ж.. пу не попадёшь. Бери его и не мешай работать.

Вова даже закашлялся от возмущения. Хорошее настроение мгновенно испарилось. Заикаясь он начал что-то доказывать снайперу, но тот стоял на своём и повторил фразу про голую ж ..пу.

Любой из вас не выдержал бы такого издевательства?

И Вова не выдержал:
- А ну, выходи на улицу. Я счас тебе с 40 метров всю задницу одним выстрелом в дуршлаг превращу. Бывает же так, испортив настроение друг другу, эти вояки подняли настроение всему бараку. Безоружная братва хохотала до упада. А некоторые даже стали «подначивать». Мол, спор можно разрешить только реальной стрельбой по реальной цели.

Туляк не выдержал и сказал: « Пошли!».

Вова побежал в свой домик за патроном. Вот тут-то до меня наконец дошло, что дело то серьёзное, и я побежал за ним в домик, чтобы сказать его начальнику Игорю Уловкову о намечающемся смертоубийстве. Игоря дома не оказалось.

Выскакиваю на улицу. Между бараком и домиком площадка, метров 30 на 60, засыпанная снегом. Снег выше колена. Рядом с домиком собирается народ в ожидании зрелища. Среди собравшихся стоит и снайпер. Недалеко от него второй снайпер. Кричу ему, чтобы уволок товарища в барак.

Он только улыбается. Два варианта: или на 100% уверен в правоте товарища, или хочет избавиться от конкурента. Выходит со зловещим выражением лица и с заряженным ружьём Володька. Снайпер без колебаний протаптывает перед собою что-то, наподобие черты, и от неё шагает вперёд, отмеряя 30 шагов. Кричу своим, чтобы они растащили дуэлянтов.

Те смеются: « Рабочий день кончился, Михалыч, ты начальником будешь завтра». Явилась мысль. Заскакиваю в дом, хватаю с кровати подушку и вылетаю на улицу. Туляк, отмерив дистанцию, расстёгивает штаны. Чтобы втереться в доверие, спокойно обращаюсь к Вовке:
- Володя, послушай, если ты влепишь дробью по его заднице, то кучность боя определить будет некогда, придётся его волочь в больницу, а тебя в тюрягу. У меня есть предложение – пускай этот чудик двумя руками прижмёт к заднице подушку, а ты выстрелишь. На подушке пробоины от дроби обведём краской и убъём двух зайцев – определим кучность боя и вывесим подушку на всеобщее обозрение, как доказательство твоей правоты.

Вовка хоть и пьяный, но человек технически грамотный, согласился с моим предложением. Предстояло уговорить снайпера. Я двинулся к нему и тут почувствовал, что ногам чего-то стало мокро и холодно.

Сгоряча я не ощутил, что выскочил на улицу в одних тапочках.

Делать нечего иду, стараясь попадать в углубления следов туляка. Кое-как уговорил, стоящего со спущенными штанами снайпера, приложить к «мишени» подушку. Возвращаюсь на исходную позицию. Почему-то вспомнился убитый неделю тому назад президент США Джон Кеннеди. Обернулся.

Снайпер занял позицию мишени, наклонившись вперёд под прямым углом так, что над снегом виднелась одна подушка.

Наступил момент истины – раздался выстрел. Все взоры обращены в сторону туляка. Он разгибается, и не придавая значения спущенным штанам внимательно рассматривает подушку. Затем со словами смотри «стреляло хреново» швыряет подушку в нашу сторону.

Народ внимательно рассматривает подушку со всех сторон – ни одной дырочки!

Толи это был промах, толи ствол кривой – это уже никого не интересовало. Зрелище состоялось, и народ в хорошем настроении стал расходиться.

9.24. Прими, Михалыч…

Конец июля 1970 года. Неожиданно мне предлагается идти в отпуск, т.к. мои начальники, начиная с конца августа решили брать отпуска один за другим. А опосля будет битва за выполнение годового плана, и мне ничего не светит. Незамедлительно созваниваюсь с руководством КБ Кировского завода и прошу срочно «выгнать» в отпуск моего друга Виктора Ивановича Яшина, с которым не один год отдыхали вместе «дикарями». Оба мы были ребята мобильные, так что через день он с женою на машине прибыл в Москву, а вечером следующего дня мы на двух машинах уже подъезжали к Киеву. Конечной целью нашего путешествия была Одесса, вернее малонаселённое место на берегу моря недалеко от неё. У нас были две палатки, бензопечки для приготовления пищи, мешок с посудой, кастрюлями, сковородками и прочим. Прихватили мы ещё пару мешков с картошкой, около 30 больших банок тушёнки и рыболовные снасти. Для пяти человек этого обычно хватало как подспорье на 25 дней. Учитывая, что в СССР самой твёрдой валютой являлась водка, в наших авто всегда, куда бы мы не ехали, хранилось по две бутылки «Московской».

Это «НЗ» предназначалось для рассчётов в различных непредвиденных случаях, в том числе и для общения с представителями ГАИ. Действие его было безотказно, особенно поздним вечером и ночью. На этот раз я взял 4 «мерзавчика» , чтобы не «переплачивать».

В Одессе мы бывали неоднократно, поэтому город нас не интересовал. Нам нужно было Чёрное море. И не бедное морской фауной Кавказское побережье, а Одесско-Крымская его часть с бычками, креветками, скумбрией и пр.

Опуская приключения на участке Киев – Одесса, докладываю, что 1 августа мы, проехав Одессу с её пылью и грязными лиманами, направились в сторону Николаева. Выезжая из посёлка Сычавка, влево от дороги, обратили внимание на огромный сад и решили туда свернуть. Проехав метров 50 по довольно широкой дорожке, я обалдел. Такого, да ещё в начале августа я никогда не видел. На огромных, выше 5 метров деревьях, висели большие гроздья невероятно крупных тёмнокрасных вишен. Чтобы до них добраться нужна была очень высокая лестница или надо было расстилать на земле полотнище и трясти деревья. Мы с Виктором пнули соседнее дерево и оказались под ягодной бомбёжкой. Наши пассажиры визжали от восторга. Неожиданно сзади раздался громкий и хриплый бас: «Чево вы здесь….!!!».

Орало и материло нас огромное и странно одетое существо. Август, температура воздуха не ниже +25 в тени, а босой мужик выступает в грязных ватных штанах, ватнике и в зимней меховой шапке с опущенными «ушами». Мало того, у него на плече висит ружъё типа берданки. Пришлось налаживать контакт:
- Извини мужик, раз ты тут самый главный, разреши нам собрать немного вишни. Мы заплатим.
- Я не мужик, а баба, вертайте таки назад, купляйте бутылку, тогда имейте фрукт.

Ура! Вчера вечером за четвертинку водки шофер наполнил мне бензином три канистры.

Может быть отделаться от этой бабы четвертинкой вместо поллитровки. Открываю багажник, достаю и молча даю ей бутылочку. Сработало! Она хватает, отворачивается и, содрав с неё «бескозырку», выливает содержимое в рот, закусывая поднятой с земли вишенкой. Затем, не оборачиваясь, ковыляет от нас в гущу деревьев.

Набив всё, что у нас было вкуснейшей вишней, мы выехали из сада.

Проехав с километр, остановились. Справа открылась песчаная равнина, покрытая кустами, и .. море, до которого рукой подать. Полное безлюдье – то, что надо. Через несколько минут мы уже плескались в воде. Последующая разведка местности выявила наличие в 500-ах метров справа одинокий запертый сарайчик, рядом с которым был колодец с довольно приличной питьевой водой. Слева в 100 метрах речушка, а за нею в 2-х км какие-то дома. Таким образом мы стали обладателями целого побережья. Оставалось только огородить нашу территорию от незванных гостей кольями с натянутой на них бичёвкой, что мы и сделали. Рассредоточили автомобили и палатки, натянули тенты, короче говоря – обустроились. Пассажиры занялись своими делами и приготовлением пищи, а мы с Виктором пошли ловить бычков. Кратко опишу технологию ловли. Заходишь в воду по пояс, нагибаешься, хватаешь креветку, стадо которых буквально окружает твои ноги, рвёшь её пополам и одну из половинок насаживаешь на крючок. Закидываешь, и буквально через несколько секунд у тебя на крючке болтается приличный чёрный бычок. Ловля «на халяву» так нас захватила, что мы не вылезали из воды часа три, поймав не менее полутора сотен бычков. По предложению Вити они были развешены для завяливания на шпагат нашей изгороди. В «процессе» возникла цель – окружить всю нашу территорию бычками. Однако план окружения пришлось отложить – это мы почувствовали вечером. Три часа в одних трусах под палящим солнцем не прошли даром. Мы покраснели, как варёные раки, и покрылись пузырями. В течение четырёх дней появление на солнце нам было противопоказано, но на пятый мы своё взяли. На шестой день появились рыбаки и стали проверять сети, установленные метрах в 300-ах от берега. Пока они возились с сетями, приехавший с ними повар приготовил обед, и они угостив нас скумбрией, уплыли в Одессу. После отъезда рыбаков началось столпотворение. Откуда не возмись за последующие два дня понаехало штук 20 автомобилей и все с палатками. Хорошо, что мы огородили нашу территорию бычками. «Претензии» агрессоров отметались словами: « Со дня на день ждём приезда многочисленных друзей». Наступает мой первый день рождения – 9 августа ( по паспорту 20-ое). Мы с Виктором берём большие авоськи и в одних цивильных трусах(с карманами) направляемся к виднеющимся вдали домам. Как нас проинформировали рыбаки там дома отдыха и есть продуктовые магазины. Набив авоски съестным и выпивкой на неделю вперёд, возвращаемся в своё поместье. Обходим кусты и упираемся в оцепление с жёлтыми флажками, на которых надпись «заражено». Откуда-то появляются солдаты и тормозят нас.
- Вы что слепые! Видите флажки! Прохода нет, поворачивайте обратно.
- Не хрена себе обратно! Вон наши машины! Пропустите!
- Не положено. Приказ.
- Кто у вас старший?
Показываю красное министерское удостоверение с гербом СССР. Солдат кричит:
- Товарищ подполковник, тут до вас просются. Из-за кустов появляется подполковник артиллерийских войск.

Представляюсь, он тоже. Выясняется, что сегодня ночью умер повар рыбаков, и пока мы добирались до посёлка и болтались по магазинам, в нашем колодце обнаружена холера.

Теперь вся автомобильная стоянка в карантине на 40 дней. Выяснилось также, что подполковник, как и мы– ленинградец, и не против пропустить нас к машинам, но выпустить из карантина не может – «слишком много глаз и ушей». Единственное, что пообещал –это снабжать нас чистой водой и продуктами. Поблагодарив, я пригласил его, когда стемнеет, на мой день рождения. Командир отдал честь и сказал « Есть!».

Вечером он пришёл не один. Второй наш гость был 78-летний врач, единственный из медиков, который помнил эпидемию «адеской халеры» в начале 20-го века. От него мы узнали, что всю «микстуру» от холеры наша страна недавно отдала братской Чехословакии, поэтому нам лечиться нечем. Остаётся одно - пить очень кислое сухое вино или уксус – холера кислоту не любит. Ну, а если ничего кислого под рукой нет, то можно и «крепкое», только в очень больших количествах – до отключения. Жизнь «оно» не продлит, но остаток её может скрасить. В процессе уничтожения недельного запаса спиртного мы договорились, что наши друзья при первой возможности освободят нас из заточения.

На следующий день, где-то в середине дня у меня проявились признаки холеры - боли в животе и кровавая рвота, причём очень частая. Воду я пить не мог – мгновенно возникала нестерпимая боль и тошнота. Принимаю решение. Чтобы не беспокоить наш коллектив и не заразить его, достаю резервную одноместную палатку и поселяюсь около кустов в 20 метрах от стойбища. Медик и подполковник уехали в Одессу, и единственный мужик, который сам себе разрешил посещать меня был Витя. Минут через 20 после моего поселения у кустов, он на четвереньках проник в моё убежище со стаканом водки и кульком соли: «Прими, Михалыч, должно помочь. Я советую с солью…». Чуть пригубив, я еле успел добраться до кустов… Витя понял, что это лекарство на меня пока не действует, допил его и поплёлся восвояси. Через пару часов он повторил свой подвиг, и не получив «согласия», вынужден был осушить стакан. Не помню сколько раз Виктор пытался меня вылечить и с какой периодичностью, но холера действительно его не брала. Мало того, у него проявилась необыкновенная активность. Будучи отличным плавцом, он навестил сети, понадёргал из них целую авоську рыбы, затем сплавал к домам отдыха и приволок очередную порцию спиртного на случай, если у меня «откроется жор».

Наступает второй день, «симптомы» продолжаются. Ни есть, ни пить не могу, силы стремительно меня покидают. Со своим приговором я согласился, а вот за близких страшно. В середине дня на территории нашей резервации появились какие-то официальные лица с ёмкостями и аппаратурой для проведения дезинфекции хлоркой автотранспорта и мест общего пользования. Причём эта дезинфекция по-одесски включала «пролив» хлорным раствором автомобиля снаружи и внутри, т.е приведение его в полную негодность.

Однако, чем бы не занимался одессит, от всего он должен получать гешефт, поэтому наиболее сознательным гражданам предлагалось самим выполнить «дезинфекцию без присмотра», т.е. получить ведро хлорки за 200 руб. - « и вы же таки знаете, что за ним делать»… 200 руб – это месячная зарплата начальника отдела в приличной организации. Другого же выбора у советских граждан не было. Мы оказались не советские. Витя так грамотно понёс «официальных лиц» по ихней «адеской» Бениной матери, и для убедительности ещё показал издали гербовую корочку моего красного удостоверения, что консенсус сразу же был достигнут.

Им не оставалось ничего, как повысить цену на ведро хлорки для остальной публики.

Наступает третий день. Боли и приступы продолжаются, но тошнить уже давно нечем – рву внутренности. В 19.00 меня разыскал порученец подполковника и объявил, что ровно через полчаса мне откроют коридор для выхода из карантина, «направление - вон на тот кипарис», а пока солдатам дан приказ перенести флажки ближе к нашим соседям. Короче, мы остаёмся на территории свободы. На мой вопрос о возможности бунта со стороны остальных «отдыхающих» я получил нечто гениальное:
- Заткнём их сообщением, что вас всех госпитализируют, поэтому и переносят флажки.

До сих пор не пойму откуда у меня появились силы. Я буквально помчался в поместье проинформировать всех о нашем вызволении. Но радость радостью, а Витька оказывается взял авоську и уплыл трясти сети. Кричать и звать бесполезно – до сетей с полкилометра.

Приказываю всем срочно набивать машины нашим скарбом и снимать палатки. Чтобы личным примеров подхлестнуть коллектив, включаюсь в нелёгкую работу. Дело в том, что за несколько дней мы очень капитально «обжили» наше огромное поместье. Ко всему прочему на «ограде» болтаются полусырые бычки, не менее пяти сотен, которые теперь нафиг не нужны.

Перегоняю на шоссе одну машину, затем бегу за второй. Опять еду к шоссе, но в попыхах забываю про рыхлый песчанный грунт, срываю его и буксую. Не знаю, как бы я откапался, но раздаётся голос Виктора: « Подержи сетку и отдохни». Оборачиваюсь – Витька и два солдата. Он оказывается увидел, что угоняют его машину и побил личный рекорд.

Через некоторое время мы, проехав пару километров в сторону Николаева, остановились в посёлке Коблево на совещание. Совещание, начавшись довольно мирно, переросло в скандал.

Витя по натуре, легко возбудимый, крайне возмутился моим отказом ехать в Бессарабию кушать виноград. Он видимо за эти дни очень перенервничал, да и «употреблять» ему пришлось за двоих, а может быть за четверых. Я ему доказывал, что Молдавия не очень далеко от Одессы и сегодня-завтра холера её обязательно навестит, он же стоял на своём.

Наша дискуссия затянулась. Начало темнеть. Пришлось попросить его поделиться кастрюлями, сковородками, ложками и пр., т.к. удирая мы свалили всё в один мешок и закинули в его багажник. Он со злобой выдернул мешок из багажника, не глядя вытряхнул в него меньшую половину содержимого, а большую закинул в мою машину.

Затем не прощаясь, скомандовал жене садиться в машину, сел сам, мотор взревел, и они понеслись в сторону Одессы и Молдавии. Мне оставалось одно – выбираться из холерной зоны. Стемнело окончательно. Не доезжая до Николаева нас остановило ГАИ:
- Откуда ?
- Да вот, пытался попасть в Одессу, но меня ваши братцы развернули в обратную сторону. Оказывается там толи холера, толи чума. Придётся возвращаться в Москву.
- Ну, и правильно решил. Счастливо.

Пронесло. Надо теперь иметь заготовку – откуда едешь, т.к. не исключено, что будут останавливать частенько. Подъезжаю к Херсону. Дорожный указатель показывает стрелкой вправо – Армянск… Смотрю карту – то, что надо, Крым! Только забрезжил рассвет, а я уже в районе Раздольного у моря. Останавливаемся у огромного палаточного лагеря автомобилистов, быстро ставим палатку и ложимся спать. Просыпаюсь часов в 7 от нестерпимой жажды. . Никаких признаков холеры. Чудеса! Высовываю голову из палатки – у моей машины стоят три мужика и чего-то обсуждают. Спрашиваю, какие проблемы их разволновали. Отвечают, что их заинтересовали номера моей машины. Как так получилось, что у них всех номера поснимали, в связи с холерным карантином, т.е. обездвижили, а у меня не сняли. Я честно признаюсь, что только недавно к ним примкнул. И поведал про Одессу. Они посмеялись и дали совет – снимать номера пока не поздно, а ночью дать отсюда дёру, что я и сделал. Затем была Каховка, Мелитополь, Запорожье, Красноград и дорога на Полтаву… Везде меня останавливали, распрашивали и разворачивали. Последний раз я встретился с гаишником по дороге на Кременчуг. Меня он обрадовал тем, что в Кременчуге останавливают поезда, идущие из Одессы и всех пассажиров загоняют на 40 дней в карантин, однако дал мне дельный совет. Послушавшись его я повернул налево, проехал около 15 км и оказался в прекрасном месте – речка Псёл, тишина, рыбалка и в 3-х км большой посёлок с магазинами. Всё очень дёшево, жители дружелюбные и никакой холеры.

Приехав в Москву я первым делом позвонил Виктору. Ссора осталась в прошлом, и он с юмором рассказал о своих приключениях. Оказывается в Молдавию его не пустили и развернули на Киев. На полдороге у него развалилось сцепление - 70-ые годы, запчастей нет и в помине. Пришлось поэтапно на буксире добираться до Ленинграда – отпуск полностью сгорел. Виноград ему всё же удалось покушать, только не молдавский, а купленный в Питере болгарский, но тоже, как оказалось, вкусный.

P.S. Мешок с посудой, брошенный Виктором в мой багажник, содержал все сковородки, крышки от кастрюль, ложки, вилки, ножи, тряпки и скатёрки. Виктору же достались все кастрюли, тарелки кружки и стаканы.

9.25. Удавшийся «блицкриг»

Новый 1964 год запомнился мне тем, что пришлось встречать его в бараке на «18-ом км». Пропуская многие события этого года, расскажу только о сентябре.

Итак, 10 сентября, звонок из Ленинграда, звонит Котин:
- Ты знаешь, что 14-го на Кубинке?
- Нет.
- Бери машину, Афанасия, людей и, чтобы были там завтра!
- Жозеф Яковлевич… Конец связи.

Перезваниваю Котину. Трубку берёт секретарь Зинаида Александровна. Прошу соединить меня с Котиным. Пауза, и голос З.А.: « Жозеф Яковлевич говорит, что он вам всё сказал». Сжимаю зубы и «поношу» его, сами знаете как.

Выхожу в коридор. Леонид Николаевич Карцев – главный конструктор танкового КБ на «Уралвагонзаводе» громко инструктирует подчинённого. Разговор идёт о поезде, который притащил платформу и теплушку в деревню Фрязино для отправки их истребителя танков ИТ-1 для правительственного показа на танковый полигон в подмосковной Кубинке. Заняться погрузкой они собираются завтра. ИТ-1 - это танк Т-62 с отлично отработанным комплексом «Дракон», наш соперник. А у нас совершенно новая машина и недоработанный «Тайфун».

Подхожу к Леониду Николаевичу, спрашиваю, когда стало известно про показ на Кубинке. Он улыбаясь, смотрит на меня и говорит, что недели две тому назад…

Твою мать – слов нет!

Вы не представляете, сколько надо потратить времени и истрепать нервов, чтобы заказать железнодорожный транспорт для перевозки «негабаритного» груза, тем более танка. С этого дня я « зауважал» Карцева и полностью «разочаровался» в Котине. Этой его выходке предшествовали несколько предыдущих. Особо расстроила меня последняя - для «причинения» мне помощи неделю назад он командировал своего первого заместителя А.С.Ермолаева и начальника отдела Н.С.Попова. Представляете, в какую ситуацию он меня вляпал – я же начальник сектора, а они!

Афанасий Семёнович со свойственной ему прямотой и юмором, встав по стойке смирно доложил о прибытии в моё распоряжение. Потом, видя, что я на грани инфаркта, сказал: «Не бери в голову. Это очередная выходка Жозефа. Я вмешиваться в твою работу не буду, а так, чуточку поболтаюсь и уеду.».

Коля, или как теперь его надо величать, Николай Сергеевич, объявил, что он будет «техническим руководителем испытаний», а я «подносчиком снарядов» - это его подлинные слова. Звоню Котину и требую издать приказ о моих полномочиях или отозвать меня в Ленинград. Приказ был издан и гласил, что все прибывающие на испытания об.287 « вне зависимости от занимаемой должности, поступают в полное подчинение руководителю испытаний Ю.М. Мироненко».

Прочитав этот приказ Попов, ни слова не говоря, уехал в Ленинград. А мы с Ермолаевым вляпались в историю с отгрузкой танка на Кубинку.

Спрашиваю Ермолаева, знал ли он о показе (лучше бы не спрашивал).
- Котин, приехав из Москвы, или забыл сказать, или нас подставил, особенно тебя.
- Афанасий Семёнович, зачем вы меня сюда упекли, сидел бы я в Питере...
- Юр, я тогда попытался спрятать тебя от Котина, он ведь по приезде из Кап-Яра, не объясняя причин, приказал мне уволить тех двух и ещё нескольких.

Эх, и пожалел же я, что не согласился пойти в военпреды!

Деваться некуда, надо что-то предпринимать…

И вдруг, как часто у меня бывало, является безумная и наглая мысль. Пока Карцев не торопясь «почёсывается», мне надо «каким-то Макаром» вывести танк за территорию полигона, погрузить его на «карцевскую» платформу, посадить в теплушку экипаж, и дать отмашку командиру паровоза для отправления. Иди знай какой и чей танк он везёт. Танк есть танк!

Делюсь проектом «блицкрига» с Ермолаевым , он улыбается, говорит, что я такой же прохвост, как и он в молодости, и что от прохвоста до героя два шага, если, конечно, повезёт. А победителей редко, но иногда бывает, что не судят. После этих слов, он быстро рассказал, как получил из рук генерала Ватутина орден Кутузова.

Оставляю его в гостинице и еду на «закрытую» территорию. Там делюсь своими бедами и мыслями с умнейшим в ОКБТ человеком Андреем Николаевичем Поповым, тому долго объяснять не надо.

Делим полномочия:
- я ответственный за «воровство танка», погрузку и отправку его на Кубинку.
- он за сборы необходимых специалистов, материалов, запасных частей и транспорта. Мало того, чтобы не подставлять командира полигона, он должен оформить задним числом акт о передаче полигоном танка в наше распоряжение, если, конечно, мне удастся отправить танк на чужом поезде.

Под предлогом тренировочного пробега усаживаю на танк троих нужных мне специалистов. А чтобы не было вопросов со стороны охраны, если на неё нарвёмся, загоняю на танк ничего не подозревающего капитана Володю Виноградова. Проходит не более получаса, как мы приближаемся к шлагбауму, за которым заканчивается полигон.

Вечно поддатый охранник, при виде несущегося танка, на котором восседает капитан Виноградов, лучший волейболист и гордость полигона, открывает шлагбаум, и мы на свободе. Когда же до капитана дошло, что мы его обманули, было уже поздно, тем более, что я остановил танк у забора военного госпиталя, где работала его жена.

Заверив его, что охранник через час ничего помнить не будет, а мы все, как один поклянёмся на Библии, что капитана Виноградова в глаза не видели, я посоветовал ему навестить жену, «к которой он пришел два часа тому назад». Вовка озверело выбивает ногой из забора пару полусгнивших досок и исчезает.

Через два с половиной часа, простившись с ребятами, и отдав им на дорогу свои последние деньги, остаюсь один на платформе в деревне Золино.

С чувством выполненного долга, но в мрачном настроении, добираюсь до Горьковского шоссе, ловлю попутку и ковыляю в штаб полигона. Командир отсутствует, будет через 2-3 часа – это меня устраивает. Ну, а что было дальше? Дальше я выслушал от уважаемых мною Виктора Ивановича Тодоракиева и Леонида Николаевича Карцева всё, что сам бы мог сказать Жозефу Яковлевичу Котину, если бы не был его подчинённым.

В конце «разговора» Тодоракиев совершенно справедливо успокоил меня тем, что ноги моей во вверенном ему полигоне больше не будет, и я с ним полностью согласился. А с Леонидом Николаевичем Карцевым мы встретились через несколько лет в Москве, когда он вступил в должность заместителя начальника НТК ГАБТУ Минобороны СССР. В отличие от некоторых он был очень порядочным человеком. Инцидент в Гороховце им был явно забыт, но я при встречах с ним всё равно чувствовал себя несколько виновато.

На этом история с об.287 не заканчивается, впереди рассказ о правительственном показе и встрече с Первым секретарём ЦК КПСС Н.С. Хрущёвым.

9.26. «Божья кара»

Отъезд на Кубинку напоминал паническое массовое бегство.

Представители нескольких предприятий, общей численностью более 130 человек, где-то подспудно понимая, что всё это добром не кончится, носились по технической територии. Что-то искали, что-то складывали, упаковывали и всё это с криком, шумом и нецензурщиной. Наиболее организованно прошла подготовка к отъезду, пожалуй, только у нас. Танк отправлен, экипаж при нём в теплушке, а всё остальное мы без разбора закинули в ЗИЛ-157 с металлическим кунгом и в пару ГАЗ-63 с закрытыми кузовами.

Часть личного состава через несколько часов после отправления танка поехала поездом в Москву, другая на грузовиках в том же направлении, но «без пересадки» в Москве прямо на Кубинку.

Я с Афанасием Семёновичем и начальниками лабораторий Сашей Курочкиным и Петей Поддёрновым решили стартовать утром следующего дня.

Наступает утро. Прогретый ГАЗ-69 типа «козёл» стоит перед гостиницей. Выхожу. Сажусь на заднее сидение, что-то мешает. Приподнимаюсь, держась за переднее правое откидное сидение, машина трогается с места и резко тормозится. Переднее сидение откидывается вперёд вместе со мною, и я врезаюсь головой в металлическую переднюю панель. Рассечение приличное, кровь прямо хлыщит. Хватаю какую-то газету, пытаюсь ею зажать рану на голове – газета мгновенно намокает. Шофер Володя суёт мне тряпку. Затыкаю «источник» ею и выскакиваю из машины. Хорошо, что пару месяцев тому назад на «центральной усадьбе» полигона построили кирпичное здание новой гостиницы, и всё это случилось рядом с нею. Меня силой волокут в поликлиннику, которая в 50-и метрах от гостиницы. Перепуганная врачиха приказывает усадить меня в кресло и крепко держать – она будет зашивать рану. Держат меня с двух сторон - Ермолаев и Саша Курочкин, сзади прижимает за воротник к стулу Петя Поддёрнов. Покопавшись в стеклянной банке, врач выуживает из неё хирургическую скрепку, и неумело втыкая её в мой череп, пытается стянуть ею рану на голове. Скрепка срывая кожу подпрыгивает вверх и падает на пол. Тоже происходит со второй и третьей - прыгают да и всё тут. Когда подпрыгнула третья, Петя Поддёрнов, теряя сознание валится на пол. Приходится искать нашатырь.

Собирается консилиум из двух инженеров и медика. Выносится решение – в связи с тем, что у Юрки, т.е. у меня, голова с недопустимо для зашивания тонкой кожей, латание оной прекратить. Наложить на неё пластырь и обмотать бинтом.

Через 10 минут под облегчённый вздох врача, я собственным ходом вышел на свежий воздух, а через полчаса мы уже стояли у придорожного магазинчика, где были приобретены 2 бутылки водки. Это приобретение имело одну единственную цель – привести в порядок Юрика, который потерял много крови, и ему необходимо восстановить здоровье.

Под настойчивые уговоры лекарей один стакан я осилил, а на остальные 5 у меня не хватило здоровья. Их пришлось употребить Ермолаеву и Курочкину ( Петю Поддёрнова мы оставили на полигоне выздоравливать в одиночку).

Мораль – не воруйте на полигонах танки и не грузите их на чужие платформы. Господь Бог всё видит…

9.27. Как лопата танк прикончила

До Кубинки мы добрались засветло. Видик у нас был на загляденье – трое в измятых костюмах, еле держащиеся на ногах, один из которых с плохо забинтованной головой. Лица всех троих абсолютно не соответствовали фотографиям в их паспортах. И всё потому, что в процессе езды до Кубинки обладатели загадочных русских душ несколько раз заставляли шофера останавливаться у придорожных магазинов.

Ну, прямо три богатыря с картины Васнецова, только пропившие свои доспехи и лошадей для «снятия нервного стресса».

Пока преодолели проходную и устроились в гостиницу пришло сообщение, что на подходе «паровоз с танком». Приказ Котина – взять танк, Афанасия и людей, и 11-го быть на Кубинке –выполнен!

Наступает 12-ое сентября. Как принято на Кубинке, танк силами военных ночью помыт и подкрашен. Посылаю своего «завхоза» Геннадия Скобкина заправить его под завязку. Сам уселся на пенёк у 25-отдела и жду, когда подъедет заправленный танк. Из-за деревьев показывается танк, за которым тянется до боли знакомый густой дым – горит! Слышится неприятный треск и танк останавливается. Неужели я угробил последний опытный образец!

К счастью танк не загорелся – это просто «накрылся» двигатель 5ТДФ. На заправке вместо дизельного топлива танк заправили …водой, и движок совершил подвиг - протащил танк метров 150, работая на воде! Хорошо, что у нас был запасной двигатель. Выяснилось что, в заправочной цистерне топливо было полностью выработано и на дне осталась вода, которой мы и нахлебались.

13 сентября приехал Котин с Поповым. Почти весь день прошел в тренировках к показу и в устранении различных неисправностей, одну из которых устранить не удалось. Вышел из строя замок крышки люка командира танка, т.е. если его закрыть, то открыть его может только один человек – водитель Виктор Ермаков, умудрившийся изготовить какую-то хитрейшую отмычку. Трагедия заключалась в том, что у водителя и у командира были практически автономные отсеки и если у кого-нибудь из них заклинивалась крышка люка, то освободить его из заточения мог только Виктор или автоген. Вечером нас собрал Котин и объявил, что в зоне показа от нашего КБ разрешено присутствовать только трём лицам.

Он решил, что берёт с собой меня в качестве энциклопедии и Николая Гавриловича Шаха. Я должен быть рядом с ним, а Шах займёт место командира танка. В его обязанности входит не плотно закрыть сломанный люк, чтобы не защёлкнуться. Но самое главное не перепутать кнопки «вверх» и «вниз» оборудования для самоокапывания танка. Для поднятия лопаты надо нажать кнопку «вниз», а для опускания кнопку «вверх» - это может запомнить только начальник лаборатории электроавтоматики. Провода к кнопкам были перепутаны при подсоединении.

И вот наступает 14 сентября 1964 года. На бетонной полосе, расположенной перпендикулярно к Правительственной трибуне, шеренгой расставлены опытные образцы бронетанковой техники. Отдельно стоит самоходная установка с двумя ракетами, главным конструктором которой, назначили сына Н.С.Хрущёва Сергея ( мы с ним пересекались в Капустином Яру). Сегодня он главный распорядитель - водит за собою Папу с группой очень высоко поставленных лиц. Группа держится кучкой метрах в трёх от Папы.

Наша машина стояла седьмой. В ней сидят два человека – за водителя подполковник с Кубинки, а за командира Коля Шах. Слева от неё деревянный макет харьковского танка, а справа детище Л.Н. Карцева наш соперник ИТ-1. В мою задачу входит, кроме всего прочего, махнуть рукой Шаху, когда надо будет поднять тяжеленную «лопату» (привод гидравлический). Задача Шаха сидеть с повёрнутой вправо головой, постояно следя за мною в правый триплекс и не закрывать до упора крышку люка.

На доклад выделено не больше 10 минут. Хрущёв с группой подходит к первой по порядку машине. Котин стоит молча. Я переговариваюсь с капитаном Куриленко из «Гороховца», он за командира на ИТ-1. Раздаётся щелчок - это Шах, видимо, захлопнулся. Подхожу ближе, просвета нет, захлопнулся. После завершения показа надо будет искать Ермакова. Процессия движется к нам, наверное, Никита не захотел смотреть другие машины. Сергей Никитич подводит отца к нашему танку. Котин идёт к ним навстречу, что-то говорит Никите Сергеевичу, берёт его под руку и подводит к танку. Держа Хрущёва левой рукой и, продолжая говорить, правой подзывает меня. Не помню дословно, но смысл его слов заключался приблизительно в следующем, мол растим молодёжь, она наша смена (поворот головы в сторону Сергея Никитича) и т.д. Я тоже как бы оказываюсь в компании с Сергеем Никитичем.

Затем предоставляет слово мне. Я кратко «рекламирую» танк, всё вроде катится в нужном направлении. Неожиданно Котин прерывает моё выступление и подводит Никиту к лопате, которая находится в нижнем положении. Глазами даёт мне команду - подъём. Я поднимаю большой палец вверх, и Коля Шах нажимает кнопку… «Вверх»! Лопата изо всей мочи упирается в бетонную площадку и начинает приподнимать кормовую часть танка. Я машу Кольке, корчу рожи – бесполезно, Шах сделал своё дело – Шах может отдохнуть. Гусеница провисает, два последних катка отрываются от земли и… лопается шланг, а танк и лопата с грохотом занимают прежнее место на бетонной площадке. Хрущев и Котин уворачиваются от масляных брызг, но настроение у Генерального Секретаря испорчено. Пытаясь отвлечь Хрущёва от грустных мыслей, Жозеф Яковлевич начинает расхваливать нашу броневую защиту, но шлея уже под хвостом у Генерального!

- Какая к черту защита! Метром брони защищать двух человек! Вон там стоит боевая машина пехоты, какая у неё броня?!

Надо Котина выручать:
- Дифференцированная от 7 до 23 мм, Никита Сергеевич.
- Дифеницированная, тоже мне. А сколько там человек?
Опять включаюсь:
- 11 человек. 3 - экипаж и 8 десант.
- Ты Котин нас всех по ветру пустишь. Двум – метр, когда 11-и бойцам 7 мм хватает. И вообще неправильно у вас танки движутся.

Прямо, потом повернул и опять прямо. Попасть в них - ничего не стоит. Надо, чтобы танки шли виляя, как змея. Из группы сопровождения раздаётся чей-то голос: « надо это обязательно проработать..», и кто-то достаточно громко шутит: « и поручить ВНИИтрансмаш». Директора - В. С. Старовойтова аж передёрнуло. К нам подходит маршал БТВ П.П. Полубояров и обращается к Котину:
- Жозеф Яковлевич, у Никиты Сергеевича мало времени, а ему ещё много надо посмотреть.
Никита - громко и злобно:
- Ты чего это, генерал, стал распоряжаться моим временем?

Пал Палыч побледнел и попятился в толпу. Если бы кто-нибудь в этот момент уточнил, что он не генерал, а маршал, я на 100% уверен, что Хрущёв ответил бы двумя словами – «был маршал». Котин ещё что-то говорил Хрущёву, но я полностью потерял интерес к происходящему. Было совершенно ясно, что лопата прикончила танк.

Последовавшие за смотром стрельбы внесли полную ясность - Карцев поразил 3 танковых цели из 3-х возможных, а нас «сняли» со стрельбы накануне показа, т.к. два наших «Тайфуна» ушли в сторону Минского шоссе. Победа Леонида Николаевича чуть было не стоила ему поражения.

Дело в том, что трезвый Хрущёв был более непредсказуем, чем пьяный Ельцын. Вернувшись после показа в Москву он заявил, что будучи на показе бронетехники видел, как эффективно поражаются танки управляемыми ракетами, и это его убедило в том, что время танков кончилось. Эту свою очередную бредовую идею он бы воплотил в жизнь, если ровно через месяц его не выгнали бы со всех занимаемых им постов.

Вслед за ним, подобно нашему «Тайфуну» полетел и его сын, но не в сторону Минского шоссе, а в сторону Америки, где и приземлился.

P.S. Николай Гаврилович Шах был обнаружен на следующий день запертым в танке. Танк всю холодную сентябрьскую ночь простоял на позиции. Потеряв много времени на поиски Ермакова и приведение его в «порядок», вызволить Шаха нам удалось только в середине дня. Когда его вынули, он выглядел намного хуже любого из «трёх богатырей», пропивших своих лошадей и доспехи.

9.28. Самая чёрная полоса

1964 год. Не очень красиво выступив на правительственном показе, возвращаемся в «Гороховец». Как-то примет меня «в свои объятия» командир полигона В.И. Тодоракиев, ведь он провозгласил, что больше никогда моей ноги не будет на территории его воинской части...

Да и я всего несколько дней тому назад согласился с его приговором…, а сейчас еду. Правда, ему должен был звонить Котин на предмет моего прощения, а звонил ли?

С тяжёлым чувством вины переступаю порог штаба. Странно, но Виктор Иванович принял меня, как-будто ничего не произошло.
- И стоило ли, Юрий Михайлович, так рисковать, чтобы провалиться на показе Хрущёву ?
- У меня выхода не было, Виктор Иванович. На Кубинке плохо выглядели Котин с Нудельманом, но работу ещё не прикрыли. А если бы танк не был представлен на показе – меня бы прикончили, – это точно.
- Да ладно, всякое в жизни бывает. Спасибо, что меня не совсем подвёл, оформив воровство танка актом передачи. Где танк и люди, всех порастерял? Хозяйка гостиницы жалуется на отсутствие постояльцев.
- Я – первая ласточка…Танк едет на паровозе, а люди через пару дней появятся.
- Ну, «ласточка», будь здоров. Трудись.

И я пошёл в гостиницу. Там ждала нашего возвращения не только администрация , но и человек двадцать, которым не нашлось места на Кубинке. В течение ближайших трёх дней народ стал подъезжать, ожидалось прибытие железнодорожного состава с танком и сопровождающим его экипажем. Воспользовавшись неожиданным бездельем, я посадил на машины весь имеющийся в моём распоряжении контингент представителей различных предприятий и вывез его на Оку. Прекрасная природа, рыбалка, ягоды и уха должны были хоть на короткое время отвлечь людей от пыльного полигона и беспробудной пьянки в гостинице.

Пока половина нашего коллектива ловила рыбу и готовила почву для ухи, другая половина затеяла игру в футбол. Бывшие спортсмены: Валя Елисеева –мастер спорта по фехтованию и одновременно жена космонавта, Гера Арсёнов – хокеист, и я – футболист,образовали команду из трёх человек. Против нас выступили все остальные - семеро любителей. Поставив Валю «на ворота», мы с Геркой буквально раскатали этих семерых. Проигрывая нам со счётом около 11 : 0, наши противники буквально озверели. Каждый из них пытался забить Елисеевой хотя бы один гол, да не получалось. И вот в разгар игры, когда эта куча остервенелых мужиков оказалась у наших ворот, кто-то из них врезал ногой по летящему мячу и засадил им мне в лицо буквально с двух метров. Случилось это мгновенно, я и «мама сказать не успел», как искры из глаз, и мои «роговые» очки разлетелись вдребезги. Стою, закрыв лицо руками.

Руки становятся мокрыми от крови. Слышу рядом голос Коли Пугачёва, моего резервного механика-водителя. Прошу, чтобы он меня подвёл к реке. Она в двадцати метрах.

Захожу в воду, наклоняюсь и осторожно, не открывая глаза, смываю грязь и осколки стекла. Потом пытаюсь, не поднимая головы из воды, поморгать веками. Распремляюсь, не размыкая век, и прошу Колю посмотреть, что у меня осталось от глаз – не растеклись ли…

Открываю глаза, мутно, но вроде бы вижу. Коля внимательно меня исследует и говорит, что вроде бы всё на месте и цело - порезов от осколков стекла много, но они только на носу, лбу и щеках. Затем достаёт из кармана половинку от разбившегося стекла, которую он подобрал на месте происшествия, и подаёт её мне. Смотрю через неё на природу -совсем другое дело, всё прекрасно! Пока готовилась уха, Пугачёв организовал публику для сбора останков роговых очков и стёкол, а потом вместе с Ильёй Запорожченко, водителем автомобиля и профессиональным сварщиком, изготовил мне из осколков новые очки. Конструкция была «зашибись», но помогала ориентироваться в пространстве.

В начале следующего дня удалось купить в Дзержинске довольно приличные очки, и моя изрезанная физиономия приобрела хоть и задумчивый, но интеллигентный вид.

Возвратившись в гостиницу мы узнали, что на подходе к лесной железнодорожной платформе в деревне Золино паровоз с танком и штатным экипажем.

Надо помочь экипажу разобрать «домик» - деревянное сооружение , которым накрывается танк для перевозки по железной дороге, да и встретить их по-человечески.

Чтобы из Кубинки добраться до нашего полигона – всего-то чуть больше четырёхсот километров, ребятам практически безвылазно пришлось трястись в теплушке почти неделю. Я неоднократно «сопровождал технику» и однажды после очередного показа

возвращался из Кубинки в Ленинград в течение двух недель. А Кубинка от Москвы всего в 60-ти км. И это было в советское время. Сейчас же тебя могут навечно забыть на первой сортировочной станции.

Итак, прикатили в Золино. Локомотива ещё нет, но звук от него прослушивается, наконец и он появляется, таща за собою теплушку и платформу с танком.

Из теплушки нам радостно машут руками. Павел Иванович Баров, мой спаситель в Дарнице, когда я застрял между танками, почему-то сидит на переднем борту танковой платформы спиною по направлению движения. Поворачивается и приветствует нас поднятыми руками. Поезд резко притормаживает, и Павел Иванович падает между теплушкой и танковой платформой.

Кричим, но машинист не слышит и платформа с танком проезжает над местом падения. Бегу. На грязной от пыли, рассыпанного угля, шлака и ещё черт знает чего насыпи лежит между рельсами весь в крови мой учитель и спаситель.

Рука в метре от него между рельсами, а ноги с внешней стороны...

Потом у меня случился какой-то провал в памяти… Прихожу в себя… Сижу на насыпи, прижимая к себе Павлушу. Оба в крови и в грязи. Из под насыпи мне кричат, что бегут за скорой помощью. Очков на мне нет, лиц не различаю. Прижимаю к себе Павла правой рукой, держась за его целую правую руку. Левой руки у него нет …и порван живот.. Его правой рукой пытаюсь прижать содержимое… Он в полной памяти и торопливо говорит о своей родне и похоронах. Я, как могу его успокаиваю, что всё будет хорошо, что сейчас приедут доктора… Периодически у меня, как у плохого телевизора, выключается звук и изображение – какие-то провалы. Прихожу окончательно в себя. Оказывается кроме нас с Павлом Ивановичем в зоне видимости никого нет – все убежали за докторами и скорыми помощами! Сентябрь месяц и нестерпимая жара. Время остановилось. Павел начал периодически терять сознание. Я мучительно пытался найти слова, чтобы как-то успокоить его в моменты прояснения сознания, но ничего не находил. Казалось нашей пытке не будет конца. Но оказывается всему бывает конец – часа через полтора подъехали две скорые помощи и появились мои сослуживцы, машинист и милиция.

Четверо здоровенных медика, разъединив нас, затащили в машины. Я пытался сопротивляться и объяснить, что жив и здоров, но меня никто не слушал. Нас распихали по разным машинам и повезли в военный госпиталь, который находился в двух километрах от места трагедии. По дороге медицина наконец-то со мною разобралась, и ничего лучшего не придумав, привезла в гостиницу.

Администрация гостиницы попадала в обморок при виде окровавленного своего VIP – постояльца.

Как потом рассказала хирург - жена капитана Виноградова, Павел Иванович был в полном сознании более двух часов…

Человек, давший лично мне очень многое, чьё имя упоминается в книгах о деятельности Кировского и Челябинского заводов во время Финской и Отечественной войн наравне с создателями танков Зальцманом, Духовым, Котиным и др., погиб в каком-то « Гороховце», прожив чуть больше 50 лет. Это невероятная несправедливость!

И какого чёрта мне вздумалось воровать танк и отправлять вместе с ним Павла Ивановича на Кубинку! Хрен с ним с этим показом Хрущёву, который в подмётки не годился Павлуше! Остались бы здесь – Павел был бы жив!

К сожалению, это стало началом целой череды последующих не менее ужасных потерь друзей и соратников в «процессе» создания и испытаний бронетехники.

9.29. Вот кубик пролетает - и ага!

Среди преобладающего большинства, как говорится, конструкторов от Бога, в ОКБТ было немалое количество лентяев, халтурщиков и деятелей, которые, случайно вспотев, спешили показаться начальству. По моему мнению, наиболее слабым звеном до прихода туда Альберта Казимировича Дзявго, ранее работавшего в Коломенском КБМ у знаменитого Б.И. Шавырина, был расчётный отдел. Я расскажу только о двух случаях, в которых мне пришлось не по своей воле принимать участие в качестве оппонента, чтобы лично убедиться в своей полной технической безграмотности.

Первый случай был ярким примером безалаберности в работе расчётчиков, которые «не достаточно» учли длину и огромную динамическую силу отката, действующую на гусеничное шасси при выстреле из 406 мм нарезного орудия. Это без всяких расчётов было видно при взгляде на объект 271, но расчётчики, видимо, в то время глазели в другую сторону.

Первый и последний свой выстрел объект 271 (САУ «Конденсатор-2П») делал на Ржевском артиллерийском полигоне в паре километрах от кольца трамвая № 10. Трамвай останавливался рядом с большим продуктовым магазином, и его посетители отчётливо слышали выстрелы всего, что испытывалось на полигоне. Существовал и определённый порядок поведения гражданских лиц при первых испытаниях новых образцов крупнокалиберных орудий – граждан принудительно «по частому звону» загоняли в специальные укрытия, расположенные рядом с магазином.

Итак, самоходное орудие на стрельбовой позиции. Экипаж, конструктора, испытатели и военные в бетонном укрытии метрах в 40 от орудия. Выстрел! Впечатление, как говорил Аркадий Райкин, специфическое, и даже чересчур. Видимость нулевая. Всё, что покрывало землю в радиусе 50 метров – в воздухе. А 64-тонного самоходного монстра, выстрелившего 570-килограмовый снаряд, не видно. Нервы ведущего инженера этого объекта не выдерживают напряжения, и он бросается к месту, где должна стоять машина.

Человека четыре, и я в их числе, следуем туда же. По мере нашего продвижения, пыль понемногу рассеивается и мы, невольно замедляя ход, останавливаемся в глубокой задумчивости при виде того, что осталось от грозной самоходки. Чтобы окончательно не расстраивать «ведущего», принимаю решение убраться «с глаз долой». Ему и без меня – «оппонента», было не сладко.

Конструктивно исправлять «ошибки», допущенные в процессе создания объекта 271 было бесполезно, хотя они и предпринимались. В конце концов, работа была завершена сделанным выстрелом и этапом «причёсывания» опытных образцов для участия в парадах на Красной площади. В 1960 - 1963 годах на военных парадах в Москве они прошли рядом с трибунами для «приглашённых» и произвели на «некоторых лиц» неизгладимое впечатление (см. фото). Это было ответом США на информацию о создании ими 280 мм атомной пушки.

Была холодная война, и оба противоборствующих лагеря дезинформировали друг друга, как только могли.

В данном конкретном случае была одержана безоговорочная победа не только над вероятным противником, а над историческим, злобным и коварным врагом. Жалко только, что многолетний труд талантливых тружеников Волгоградского завода «Баррикады» и Ленинградского «Кировского завода» окончился безрезультатно.

Но, как говорится, отрицательный результат – это тоже результат. Благодаря опыту, полученному по результатам этой работы, теми же заводами и КБ в рекордно короткие сроки была создана принятая на вооружение уникальная 203мм самоходная артиллерийская установка «Пион» (2С7).

В создании «Пиона» я был уже не «оппонентом», а непосредственным участником, за что в 1975 году был награждён орденом Трудового Красного Знамени.

Изготовленная «в металле» и подаренная мне «Кировским заводом» копия САУ «Пион» много лет стоит в моей квартире на самом видном месте.

История создания этого орудия тоже, как и всё, что когда-нибудь и где-нибудь создавалось, не обошлась без многих драматических моментов и идиотизма. Однако теперь, по прошествии времени, всё это вспоминается со смехом – такова уж природа человеческой памяти.

Второй случай.
Желание что-нибудь усовершенствовать в технике – это дело святое. Но встречаются личности… как бы мягче выразиться? Я немножко переиначу поговорку, и вы поймёте: заставь кое-кого серьёзным делом заняться – так он не со зла, а ради пользы делу, чужого лба не пожалеет.

Любая боевая техника перед тем, как передать её заказчику, должна пройти испытания на прочность. Чтобы исключить необходимость отправки танков на полигон и не тратить боеприпасы на прочностные выстрелы, в одной очень умной голове родилась мысль. А раз эта голова принадлежала телу, занимавшему в нашем КБ довольно высокую должность, то на немедленную реализацию мысли были брошены крупные силы.

Моё участие в реализации этой идеи было предусмотрено ещё Марком Твеном: « … он выстрелил, но пуля попала в постороннего. Посторонним был я…».

«Постороннему» было поручено изготовить 10-тонный кубик из броневых листов, достать могучий кран, и подготовить танк с экипажем для испытаний. Выслушав идею этого «изобретения», я в самой грубой форме заявил, что будет кубик, кран и танк, а людей и себя исключаю из этого процесса. В ответ было сказано, что я патологический ретроград, и что за мною только обеспечение всего необходимого – обойдёмся без тебя и тебе подобных.

На следующий день после этого разговора, всё было подготовлено. Стоял тяжелый танк с пушкой «по-походному», т.е. развернутой назад. Перед ним на расстоянии, определённом теоретиками расчётного отдела, стоял кран с подвешенным 10 тонным кубиком. Автор идеи с задумчивым выражением лица скромно расположился в сторонке. А рядом с краном, возвышаясь над кучкой подчинённых, стоял, недавно назначенный заместителем главного конструктора Н.С. Попов.

Почему командовать процессом имитации прочностного выстрела вызвался сам Попов, осталось для меня неразгаданной тайной.

Кратко о сути изобретения. Подвешенный к стреле крана «кубик» следовало оттянуть тросом на строго определённое расстояние, отпустить и ударить этим кубиком по носовой части танка. После чего определить, что в нём отвалилось или потеряло работоспособность. Умножьте годовой выпуск танков в СССР на стоимость арендной платы полигону, плюс стоимость транспортировки танков на полигон и обратно, а стоимость боеприпасов, а зарплата – обалдеть, какая годовая экономия государственных средств!

За время работы в отделе испытаний я досыта «наелся» натурной проверкой грандиозных идей признанных в КБ авторитетов, поэтому далее рассказываю со слов очевидцев.

Кубик оттянули, отпустили, и он солидно направился к стоящему без экипажа танку. То ли отсутствие экипажа не понравилось кубику, толи в расчёт наших теоретиков забрался злостный вирус, но кубик пронёсся над танком, не задев его. Не успели зрители сделать выдох, как кубик на излёте потащил за собою кран, и тот начал опрокидываться. Н.С. Попов, временно прервав своё руководство испытаниями и оставив на произвол судьбы своих подчинённых, бросился спасать себя. Споткнувшись о валявшуюся железнодорожную шпалу, он с высоты своего 192-ух сантиметрового роста влетел головой в растерявшегося автора «изобретения». В результате пострадали оба (как мне кажется - «соавторы»). Кран сделал всё возможное, чтобы не перевернуться, и с грохотом вернулся на место. Кубик же, решив, что свою задачу он недовыполнил, вернулся, но на этот раз не промахнулся. Конструкция крана испытание «прочностным ударом», мягко говоря, не выдержала. Умница крановщик, поставив кран в расчётную точку, наблюдал происходящее с крыши отдаленного сарая. Испытание кубиком обошлось без человеческих жертв, но кран пришлось списать.

Да, я забыл сказать – изготовленный нами кубик остался целым и невредимым. Его конструкция с честью выдержала испытания на прочность.

9.30. Приключения в Шиханах

Пришла телеграмма, что танк объект 275 и четверо моих ребят прибыли железной дорогой в Шиханы-2 на химполигон ЦНИИИ-33 – пора выезжать самому. Добираюсь до Саратова, пересаживаюсь на поезд до Вольска, где меня должна встречать машина. От Саратова до Вольска 130 км, а от Вольска до полигона 18.

Приехал. На лицах встречающих удивление – где вещи?

Действительно, вышел из поезда, руки в карманах, чемодан остался в Саратове. Его я засунул в ячейку камеры хранения, замок открыть не удалось, его заклинило, а до отхода поезда на Вольск оставались считаные минуты – пришлось уехать без чемодана. В принципе в Шиханах он и не пригодился, там жизнь, как у Христа за пазухой – коммунизм да и только. «Суточные» в полтора раза больше, «квартирные» остаются не потраченными – гостиница бесплатная, кормят «на убой» три раза в день и тоже бесплатно. Но, как говорят – бесплатный сыр бывает только в мышеловках - не прошло и недели, как мы ощутили это на себе. Начались метели, снега навалило выше двух метров. Каждое утро солдаты нас «откапывали» - снег наметало до второго этажа гостиницы, а дорогу на полигон с трудом прокапывала специальная техника. Жилгородок состоял их четырёх- пяти домов, от жилья до проходной технической территории неторопливым шагом 5 минут, столовая рядом. Любителям выпить – лафа, спиртом хоть умывайся. Короче, деньги тратить не на что. Из развлечений – столовая , работа и гостиница с графином спирта. И хотя в двух километрах была небольшая деревенька, но контингент там был такой неприглядный, что к нему даже крепко подпивших мужиков не тянуло. До Вольска физически было не добраться – снежные заносы..

Целью нашего приезда на химполигон была проверка реальной защищённости экипажа объекта 275 в условиях применения высокотоксичных отравляющих веществ, бактериологического оружияи и нахождения танка на радиационно «загаженной» местности.. Кроме того мы должны были получить заключение о возможности надёжной дегазации, дезинфекции и дезактивации объекта после всего вышеперечисленного. Прежде чем начать испытания нам пришлось прослушать краткий курс лекций по химическому, бактериологическому и ядерному оружию, а также их возможному воздействию на наши организмы. Ну, а потом объект 275 должен был реально познакомиться с нервно-паралитическими ОВ : зарином и зоманом, удушающим - фозгеном, имитаторами бактериологических средств, а также с «альфой» и «бетой».

Кожно-нарывные и общеядовитые ОВ по непонятным причинам из нашего «рациона» были исключены, но мы решили не скандалить.

Надо сказать, что эта командировка в Шиханы была на редкость не утомительна. За месяц было не более 10 рабочих дней, остальное время уходило на пережидание непогоды, на откапывание гостиницы, прокапывание трассы для танка , на дегазацию и дезинфекцию после очередных заражений, и т.д. и т.п. На этом увертюру завершаю и перехожу к эпизодам с трагикомическим содержанием. Представьте себе снежное поле, на котором, как сиротинушка стоит танк. В нескольких метрах от него возвышается шест, на вершине которого прикреплён заряд, содержащий нервно-паралитический зарин. Идёт подготовка к испытаниям. В ней участвует не менее 15 – 20 человек, в том числе мы: я, мой заместитель по всем вопросам Геннадий Скобкин, водитель, электрик и слесарь. Остальные – работники полигона и института. Да, совсем забыл о медике. Медицина присутствует всегда, причём обязательно с ружьём для охоты на несознательных. К несознательным она относит всех, кто без разрешения пытается проникнуть на территорию химполигона с целью сознательного разноса заразы или просто так.

К ним относятся в основном зайцы, но попадаются иногда и лоси. Зайчатина и лосятина продаётся на символическом рыночке напротив нашей гостиницы за символическую плату.

Итак, идёт подготовка к подрыву боеприпаса. К двухметровой палке, воткнутой в снег, на верхнем конце привязана тряпочка, исполняющая обязанности флюгера, т.е. указывающая направление ветра. Соответственно по этому направлению должно понести заразу на танк. За тряпочкой наблюдает специально закреплённый за нею солдат. Да и мы периодически поглядываем на неё. Вообще-то, полигон устроен так, что на нем ветер дует почти всегда в одну сторону.

Наступает время «Х», мы все отходим на 100-150 метров в сторону, где на случай «чаво» стоит бортовая машина с противогазами. С утра идёт снег. К моменту подрыва боеприпаса снега навалило выше колена. Раздаётся команда на подрыв. Взрыв снарядика не впечатляет. Вдруг раздаётся чей-то голос: «Ребята уноси ноги, тряпка повернулась в нашу сторону!». Следует команда:

«Всем одеть противогазы !». Сумки с противогазами кучей навалены в кузове автомобиля. Первым к машине подбегает мой слесарь. Солдат в кузове кидает ему сумку. Слесарь напяливает противогаз на раскормленную шиханской столовой и дармовым спиртом физиономию и … противогаз с треском разваливается на две части.

Ему кидают второй противогаз – результат тот же! Офицер кричит солдату: «Дай ему третий номер!». Солдат роется в куче. Я и Скобкин бросаемся бежать в безопасную сторону. Легко говорить бежать – снег выше колена, а на нас химодежда и огромные бахилы. За нами изо всех сил стараются бежать почти все остальные.

Сзади раздаётся крик солдата: « Нет тут третьих, здесь одни первые номера!». Потом слышится матершина и звук заводящегося автомобиля. Выбиваемся из сил, не пробежав и 100 метров. Рядом какой-то полигонный деятель проломив ледяной наст под свежевыпавшем снегом, проваливается по пояс в сухой подкорковый. Скобкин бросается ему на выручку, но корка надломилась и он тоже проваливается. Не знаю, чем бы всё это закончилось, но сзади раздаётся очередная команда офицера: « Стойте, ветер в норме!».

Фу, хорошо размялись! Сцепившись руками за ноги предыдущих, образуем человеческую верёвку, посредством которой вытаскиваем двух утонувших в снегу.

Итак, испытание завершено, машина заражена, нам предоставляется трёхдневный отпуск, а химикам работать и работать над дегазацией танка. Бездельничать я разрешил всем кроме себя, Скобкина и механика-водителя Володи Фёдорова, нам необходимо было познакомиться с процессом дегазации нашего танка. Это было нужно для составления детального технического отчёта по результатам командировки и для расширения кругозора. На второй день мы с прикреплённым к нам офицером «вспомнили», что дегазация дегазацией, но необходимо произвести замену на танке фильтра-поглотителя ФПТ-100, который наглотался зарина. Здесь-то и выяснилась полная некомпетентность создателей системы коллективной защиты об.275 от всяких зловредных средств - фильтр размещался внутри танка в отделении экипажа . Короче, загрязнённый зарином фильтр для замены на новый надо было отсоединять от «грязного» воздуховода и вытаскивать через пространство, где размещался экипаж , тем самым заносить туда всякую «заразу». Делать нечего, фильтр было решено менять, когда концентрация зарина в атмосфере снизится до приемлемой. Темнеет, производится смена караула.

Ночью солдату не позавидуешь. Снежное поле, темно и холодно.

Единственное спасение от ветра, это уникальное солдатское изобретение – «туалет» на санках. Конструкция простая, но эффективная. На большие сани устанавливается и закрепляется будка с дверью, похожая на садовый туалет. Внутри будки скамейка, термос с кипятком и пр. Снаружи на палке тряпица-флюгер, развевающаяся на ветру. В двери и в задней стенке вделаны застеклённые окошечки для наблюдения.

Всё бы хорошо, но танк и ближайшие к нему окрестности заражены ОВ, поэтому надо постоянно следить за тряпочкой и в случае изменения направления ветра выскакивать из будки и за верёвку тянуть сани в другое место, куда ветер не несёт заразу. Хорошо, если во время дежурства ветер постоянно дует в одну сторону, а если постоянно меняет направления… Бедному солдатику всю ночь приходится бегать и таскать за собою громоздкую конструкцию саней с «туалетом».

На следующий день, оседлав наш ЗИЛ-157 с кунгом, поехали попытаться демонтировать зараженный ФПТ-100 и установить новый. В машине нас четверо, включая старшего офицера. Все мы одеты с иголочки – в химкостюмах и при противогазах, соответствующих нашим головам, включая физиономии – вид респектабельный. Подъехав к танку, выпустили подполковника с каким-то большим прибором для определения концентрации зарина. А сами, как положено, полюбовались на свои глаза в выданные нам зеркальца на предмет миоза, а для профилактики приняли по 100 г спирта. Первый признак наличия зарина, это миоз – сужение глазного зрачка. Человеческий глаз - самый чувствительный прибор. Когда зрачок превращается в булавочную головку – уноси ноги. Ну, а спирт – это всем известная профилактика от всего, даже от плохого настроения.

Приходит подполковник и разрешает приступить к выемке ФПТ-100, но работать надо не более 15 минут в противогазе и в резиновых перчатках, после чего необходимо покинуть машину. Механик Володя «засаживает» стакан спиртяги, напяливает противогаз и уходит на работу. Мы с подполковником садимся «слегка перекусить» и поболтать о химии. Заболтавшись, глянули на часы – ужас, прошло больше 40 минут, как Вовка залез в танк. Хватаю противогаз и к танку.

Первая мысль – жив ли он? Мне не до зарина, засовываю голову в люк. Не фига себе картинка – внутри сидит Вовка без противогаза и без перчаток, и рядом зараженный фильтр. Догадавшись, что в противогазе я, он улыбается и докладывает, что для демонтажа этого проклятого фильтра надо было вскрыть стенку, отвинтить и отсоединить в отсеке «до чёрта всякой хрени», чего в противогазе и в огромных резиновых перчатках сделать невозможно. Потом, глядя на меня выдаёт: « А ты, Михалыч, чего вырядился, как в филармонию? Снимай противогаз, подыши чистым воздухом».

Вот такие дела. Как потом выяснилось, концентрация зарина внутри танка была высокой. Он же 40 минут стоял с открытыми люками. А если учесть,что Вова отсоединил фильтр от загрязнённого воздухозаборного патрубка, то вся зараза посыпалась во внутрь.

Для Вовки же, занятому делом и принявшему стакан спирта с куском сала, эта концентрация зарина оказалась, как слону дробина – никаких последствий, кроме желания ещё «принять на грудь» для сугрева.

P.S. Оказывается в определённых условиях русскому человеку не только море по колено, но и пофигу нервно-паралитические ОВ – проверено на химполигоне в Шиханах!

9.31. Голым задом на альфа-частицы

Шестидесятые, мы на Семипалатинском полигоне. Зима.

Приехали проверять эффективность противорадиационного подбоя, установленного в танке.

Нас четверо – я, Гена Скобкин, водитель Коля Пугачев, прошедший Антарктиду, и фронтовик Дюмин.

Дня три местные специалисты оборудовали нашу машину датчиками. Их устанавливали на всех рабочих местах на уровне головы, живота и ног, а также рассовывали по всему внутреннему пространству – штук 30 или 40. Когда все было подготовлено, мы поехали «на реактор». Реакторная площадка, видимо по недомыслию, была со всех сторон окружена какими-то строениями, а для въезда был сделан узкий проход, закрытый воротами. Слава богу, что ворота оказались шириною 4 м – танк пролез. Мы встали на положенное место, включили все системы и стали ждать. По внешнему виду реактор напоминал помесь водонапорной и астрономической башен. Нам дали команду приготовиться, и я прильнул к прицелу, чтобы посмотреть, откуда нас будут облучать. Не помню, сколько времени я провёл за этим занятием, но вдруг услышал в шлемофоне голос водителя: «Михалыч, у нас Новый год что ли, ёлка зажглась – красотища!».
Я обернулся, и мать честная, все наши датчики светятся, как фонарики на новогодней ёлке! Надо спасаться. Кричу Коле, чтобы он разворачивался и немедленно уводил танк, как можно дальше от этого места. Он лихо крутанулся на месте и, выломав ворота, погнал танк в открытое поле. Отъехав на приличное расстояние, мы остановились и осмотрелись. Сбоку в 300 метров от нас неслись три автомобиля в нашем направлении. Не доехав до нас метров 200, из машин выскочили военные, и что-то начали кричать и махать руками. Решив, что нам надо еще подальше отъехать, мы отъехали. Остановились, открыли люки и смотрим - машины еле различимы. Ждём, когда подъедут. Не едут.

Принимаю гениальное решение – возвращаться к ним. Подъезжаем к машинам и идём объясняться. Я кратко докладываю подполковнику о причине нашего отступления с реакторной позиции. Он говорит, что сделали мы всё правильно, но не надо было въезжать на Альфа-поле.
- Мы вам кричали, чтобы оттуда убирались, а вы, как назло, поехали в самую середину. Теперь с вами придётся повозиться. Кстати, Дюмин, что это за вода на твоём шлемофоне?
- по обрезу люка скопился снег, в танке тепло, он подтаял. А когда я люк открыл, капли пролились на шлемофон. У нас всегда так бывает.
- снимите шлемофон и дайте его сюда.

Дюмин снял шлемофон и подал его подполковнику. А в поле свирепствовал холодный ветер – начало декабря. Подполковник достаёт прибор, что-то замеряет на шлемофоне и без комментариев размахивается и забрасывает шлемофон метров на 15 в поле.

Я спрашиваю, сколько начирикал прибор. Ответ – 15000 полураспадов. Для меня это новые ворота, я ж привык к рентгенам в час. А тут полураспады, да ещё 15 тыщь ! Мои ребята это всё слышали. Дюмина трясёт:
- Как же без шлемофона, у меня же шапки нету, я из Питера приехал в этом зимнем шлемофоне.

Подполковник подумал несколько секунд и выдал:
- Ну ладно, раз так– бери шлемофон и одевай, чего уж тут…».

Водитель Коля поднял шлемофон и передал его Дюмину:
- Теперь тебе брат ещё не хватало простудиться.

Обычно разговорчивый и контактный Дюмин обмяк и замкнулся. Но это было только начало. Подлетел войсковой кунг с медработниками, которые начали устанавливать палатку и затаскивать в неё какие-то пульверизаторы, шланги и емкости. Работали слаженно, быстро и минут через 15 приказали заходить к ним и раздеваться догола. Зимой в поле, в насквозь продуваемой палатке нас продезактивировали каким-то холоднющим раствором, выдали исподнее бельё и белые комбинезоны, запихнули в кунг и уже собрались уезжать, как я выскочил из машины.

Подбегаю к подполковнику и спрашиваю, что есть 15000 полураспадов в рентгенах. Он поморщился и сказал, что это меньше одного рентгена, затем, хлопнув меня по спине, крикнул медикам, чтоб следили за нашей температурой, вечером она должна подняться… Танк нас заставили оставить здесь, ведь он, как оказалось, прокатился по двум зараженным полям, и ему требовалась соответствующая обработка. Нас приволокли в какой-то госпиталь, разместили в отдельной палате, вкусно и обильно накормили, даже выдали по 100 грамм спирта. Всё бы хорошо, но меня мучил один вопрос – почему должна подняться температура? Похоже, это должен быть разогрев после жесткого облучения реактором. Ладно – разберёмся, а пока надо успокоить Дюмина. Меня еще в Шиханах заверили, что у этих частиц короткое излучение – «можешь постелить газетку на эти альфы и сесть на неё голым задом – ничего не будет, а вот внутрь организма их пускать не надо – окочуришься ».

Я ему в популярной форме объяснил, что такое 15000, что такое Альфа и что такое Бета. Он вроде бы успокоился.

Вечером у нас поднялась температура выше 38, но ребята решили, что это простудное и проспали до утра. На следующий день самочувствие у всех было нормальное, тем более, что нас проведали офицеры с графином спирта, а на третий день мы были выписаны на свободу. Едва добравшись до гостиницы, мужики явились в мой номерс просьбой отпустить их денька на два-три в Семипалатинск. Мы отработаем эту пару дней, отпусти. Я им говорю: «ребята, какого чёрта, спирта тут навалом – отдыхайте»!

Но они долдонят своё… Ясность внёс Скобкин: «Надо провериться, Михалыч, чтоб душу не терзать». Делать нечего, и я их отпустил .

Через два дня они радостные и слегка поддатые явились из Семипалатинска – проверка прошла успешно, и бронетанковые души успокоились.

А причиной сквозного облучения внутри танка явилась элементарная ошибка конструкторов – элементы подбоя надо было не пристыковывать друг к другу, а располагать внахлёст, т.к. по стыкам облучение шло беспрепятственно.

Первые блины почему-то не бывают без комьев.

P.S. Справочно: на Семипалатинском ядерном полигоне проведено более 450 ядерных испытаний («РИА Новости» 2007)

9.32. Операция «Багратион-2»

Прошлый век, начало 70-х годов, «тараканьи бега», так кто-то довольно метко назвал сравнительные испытания танков Харьковского, Ленинградского и Нижнетагильского заводов. По распоряжению первого заместителя Министра Е.П. Шкурко меня направили на эти испытания в качестве представителя Министерства оборонной промышленности СССР.

Ни о каких компьютерах, мобильных телефонах, цифровых видеокамерах и фотоаппаратах, европейском ремонте, и колбасах с полным отсутствием мяса, но присутствием его запаха и вкуса, даже речи быть не могло (во завернул!).

Итак, «тараканьи бега» через Украину и Белоруссию.

Колонна из тридцати танков, огромного количества спецмашин и заводского автотранспорта растянулась на многие километры. Сотни военнослужащих и представителей заводов, КБ и институтов. Вся эта грохочущая армада, поднимая пыль, движется, обходя крупные города и вызывая тревожные чувства у населения – вдруг опять война. Наше же внимание было сосредоточено только на танках. Выявляется большое количество неисправностей, конструктивных дефектов и выхода из строя отдельных деталей, узлов и агрегатов. По этим причинам некоторые танки останавливаются для проведения ремонта. Вместе с ними останавливается необходимая техника и специалисты. После ремонта им нужно догнать ушедших вперед и встать в строй. Централизованное питание гражданских лиц и офицерского состава не предусмотрено, только солдат. Сотни людей вынуждены сами добывать пищу поодиночке или объединяясь в группы.

Что такое систематическое недоедание многие почувствовали, проходя через мелкие населённые пункты сытую Украину. В них разжиться съестным было практически невозможно. Сельские магазинчики часто оказывались закрыты, а у населения выпросить съестное было трудно. Оно нас и военную технику встречало, не выходя за калитки, и исподлобья провожая взглядами. Подменяя шофера грузовика, я, подъехав к забору, через который свешивались ветви с гроздьями спелых вишен, сорвал несколько ягодок, и получил, как говорят в Одессе, скандал. Выскочившая с какой-то тяпкой в руках старушенция покрыла меня с ног до головы многоэтажным матом.

Пришлось ответить, но не матом, а действием. Как бы разворачивая машину, сдал её немного назад, слегка ткнувшись в забор. Забор ударился по вишнёвому дереву, и большое количество спелой вишни насыпалось в кузов.

После общения со старухой всё чаще стала беспокоить мысль, как же встретит нас менее плодородная Белоруссия.

Вот про Белоруссию я вам и поведаю.

Колонна боевой техники проходит первую белорусскую деревеньку. Все жители выбегают нам навстречу, приветственно машут руками, у пожилых женщин и даже у стариков на глазах слёзы.

Пропустив танки вперёд, толпа пытается нас приостановить. Из хатёнок несут хлеб, сало, котелки с картошкой. Дед, явно бывший фронтовик, у которого вместо подколенной части ноги прикреплена самодельная деревяшка, подбегает к «газику», в котором едет Н.С. Попов, и протягивает ему бутыль с самогоном и котелок с горячей картошкой. Тот отмахивается от деда и объезжает его. Мы останавливаемся у расстроенного фронтовика, выходим из машины, обнимаем его, принимаем подарки и в ответ дарим ему новый танковый комбинезон, какие-то банки с консервами и ещё что-то. Дед плачет. Мы тоже прослезились, ведь нас встречают, как встречали почти 30 лет тому назад советских солдат, освободивших Белоруссию от фашистов.

Фантастика! Но точно так же нас встречали и в других населённых пунктах.

Перерыв в общении с жителями этой республики, население которой в борьбе с гитлеровскими оккупантами потеряло каждого третьего человека, мы устроили сами. Дело в том, что у руководителя испытаний, генерал-майора Юрия Михайловича Потапова, каким-то образом оказались карты Белоруссии начала 50-х годов с нанесёнными на них гатями и переправами, по которым в 1944 году, в ходе операции «Багратион», наши войска форсировали Пинские болота и реки.

Используя эти карты, мы нашей армадой стали блуждать по болотам, но нашли вместо гатей и переправ только сгнившие брёвна. Окончательно заблудившись, притопили в болоте десять танков Т-80. Мало того, у этих танков практически кончилось топливо, а автозаправщики ближе 500 метров к ним подойти не могли - вязли. Пришлось от заправщиков до засевших в болоте танков вручную в вёдрах таскать авиационный керосин. Всю «прелесть» этой «ручной» заправки по пояс в болоте, я и сейчас с содроганием вспоминаю. Вся процедура «заправки» заняла полдня плюс всю ночь. Затем начался процесс вычавкивания завязших в болоте «ручных заправщиков», в числе которых был и я, а уж потом спасение танков.

Приключения в Пинских болотах заняли не один день. Мы окончательно заблудились, и истребили все съестные припасы. Вопрос, чем кормить людей, встал ребром. В 9 часов утра я предложил военным план нашего спасения. Он был прост - найти местных мальчишек, т.к. лучше них никто не знает эту местность.

Командиры согласились с предложением, и мне в полное распоряжение был выдан бронетранспортёр с тремя солдатами. Поколесив по буеракам, мы неожиданно выбрались на дорогу, а т.к. карты у нас не было, поехали, куда глаза глядят.

Километров через 10 справа от дороги обнаруживаем маленькое село, и, форсировав речушку, подъезжаем к домам. Домами назвать их можно с большой натяжкой - это были вросшие в землю древние хаты - штук 10-12. Остановились. Откуда-то сбоку подбегает, очень обрадованный нашим визитом, паренёк. От него мы узнали, что этот хутор является частью какого-то колхоза, и что здесь есть молочная ферма. Жители – старики, старушки, малолетние дети и четыре девушки, одна из которых, приехала из города для работы «директором клуба». Электричества на хуторе нет, сепараторы и маслобойки - ручные. Есть несколько алюминиевых бидонов, которые наполняются молоком, сливками и маслом, а потом ставятся на дорогу. Полные бидоны забирают люди с центральной усадьбы колхоза, а вместо них ставят столько же пустых. Иногда полные бидоны стоят на дороге сутками, и их содержимое приходит в негодность.

Во время Отечественной войны немцы сюда не добрались, и колхоз работал на партизан. Рассказав эту историю, паренёк потащил нас в клуб. Клуб отличался от остальных хат только тем, что в нём был старинный патефон, две скамейки и две пластинки. На одной - «Рио Рита» и «Брызги шампанского», а что на второй - не помню. Освещался клуб керосиновой лампой, керосин же был на вес золота.

Я подозвал солдат и попросил их за неимением керосина снабдить паренька дизельным топливом. Через несколько минут ему притащили его же бидон, заполненный до верха этим топливом. Дружеский контакт был установлен, и я поднял вопрос о пропитании. Оказалось, что паренёк - лицо ответственное, бригадир. Он попросил нас присесть на скамейки и немного подождать.

Ждать пришлось не долго. Раскрылась дверь и в «клуб» робко зашли четыре девушки, подталкиваемые сзади бригадиром. Представив их нам, он опять исчез. Заинтересовавшись незавидной судьбой «директора клуба», я спросил, как ей удалось сделать такую карьеру. Оказалось, что она окончила, чуть ли не Минский институт культуры, и была направлена сюда по распределению на три года. Не успел я ей посочувствовать, как влетел бригадир и попросил нас выйти из клуба. Вышли.

Мать честная, перед клубом собралось всё население хуторка от мала до велика. На траве стояли четыре сорокалитровых бидона, а перед ними на скатёрке - хлеб, овощи и что-то завёрнутое в белые тряпочки. Отдельно были положены 5 мешков с картошкой. Мои попытки минимизировать количество «реквизированных» у населения продуктов питания, результатов не дали. С часик, пообщавшись с хуторянами и подарив им всё, что у нас было, мы тронулись в расположение танкового батальона. Ехали молча, и только подъезжая к батальону, один из солдат, глядя куда-то в сторону, сказал: «вот это люди…», выразив тремя словами всё, о чём думал каждый из нас.

Передавая продукты «заинтересованным лицам», я узнал, что всезнающие мальчишки сами нашли место нашего привала. И как потом оказалось, абсолютно точно нанесли на допотопную карту действующие дороги, ближайшие населённые пункты и даже места, где мы можем «форсировать» речки, «закатав штаны до колена».

В этот же день, попросив у ленинградцев свободный УАЗИК, я понёсся в ближайший городишко (километров за 50) в поисках приличного патефона, пластинок и иголок. Надежд на покупку не было, но желание, хоть чем-то помочь молодёжи хуторка, было. Мне повезло. Первая же женщина, которой я задал вопрос, где можно купить патефон и пластинки, с удовольствием продала за символическую для меня плату, всё, что было нужно. Мало того она ещё меня поблагодарила за то, что избавил её от «этого хлама».

Не теряя времени, я поехал на хуторок, передал директору клуба патефон, штук 30 пластинок и самое для них ценное – коробочку с иголками. Бригадиру же торжественно «от лица командования» вручил свои почти новые командирские часы чистопольского часового завода. Оказалось, что за всю свою жизнь он ни разу не держал в руках наручные часы. Через час я уже был в расположении батальона, а через два часа Операция «Багратион-2» была продолжена в направлении столицы Белоруссии.

9.33. С мешком в спецрейс

1975г. Уже не помню по какой причине, но надо было срочно лететь в Харьков. По этому поводу был заказан спецрейс с подмосковного аэродрома Чкаловский.

В VIP салоне расположились представители ЦК КПСС, СМ СССР, генералы и первый зам.министра Л.А. Воронин. Во втором салоне директора, главные конструктора, и представители главков Миноборонпрома и Минавиапрома. Через несколько минут после взлёта стюардессы принесли завтрак и соответствующую выпивку. Мой непосредственный начальник В.А. Анищенко вспомнил, что надо подписать у начальника танковых войск

А.Х. Бабаджаняна какой-то документ, прошёл в соседний салон и передал его Л.А.Воронину. Директор НИИдвигателей Лев Иванович Пугачёв, сидевший напротив меня, раскрыл блокнот и стал что-то рисовать, а остальные, подняв настроение «завтраком», включились в обсуждение чего-то очень важного. В разгар этого диспута открывается дверь и появляется Воронин:
- Володя возьми свою бумагу, Амазасп Хачатурович в плохом насторении, и я не рискнул её ему показать.
- Что случилось, Лев Алексеевич?
- На борт завезли только грузинский коньяк, а ему здоровье не позволяет.

Я быстро открываю свой дипломат, достаю армянскую трёхзвёздную заначку и передаю Воронину. Обнаружив три звезды, Лев Алексеевич берёт у Анищенко бумагу и скрывается за дверью. Минут через 15 он возвращает подписанную бумагу и передаёт мне благодарность от маршала бронетанковых войск.

Пустячок, но приятно!

Час прошёл, и мы в Харькове. Прямо на аэродроме, пообнимавшись с представителями Харьковского обкома и руководством Завода имени Малышева, мы пересаживаемся в черные «Волги», и кавалькада из 10-15 машин трогается в направлении г. Днепропетровска.

Решив все вопросы, под вечер возвращаемся обратно в Харьков.

По приглашению А.Х. Бабаджаняна я оказываюсь в машине вместе с ним и Ворониным. Возглавляем кавалькаду черных машин. Впереди нас идёт милицейская машина, расчищая путь. Дорога живописная, по обе стороны стоят женщины с корзинами и вёдрами полными помидоров, яблок, абрикосов, слив и др..

Спрашиваю Воронина, где будем ночевать, отвечает, что в Москве. Значит несёмся на аэродром. Появляется мысль, а не купить ли немножко фруктов. Всё же были на Украине – гостинцы надо бы приобрести. Прошу Льва Алексеевича сделать остановку для закупки гостинцев. Он ни в какую, мол, тоже чего надумал. Вмешивается Бабаджанян:
- Лев Алексеевич, останови машину. Дай людям возможность фруктов купить. Это нам старикам уже ничего не надо, а у них подруги, дети…

Машина чуть съезжает с шоссе и останавливается. За нею съезжают и останавливаются все машины. Я выскакиваю и машу рукой – мужики за мною! Никто из машин не выходит. Ну, и плевать. Подхожу к тёткам. Увидев покупателя, ко мне бросаются женщины с корзинами и вёдрами. Я кричу им: « бабоньки, у вас мешочка какого-нибудь не найдётся?». Одна старушка говорит, что если я возьму у неё ведро абрикосов, то она даст мне мешок. Я соглашаюсь. Появляется какой-то здоровенный мешок красного цвета, да ещё с каким-то аляповатым орнаментом ( скорее всего бывший пододеяльник). В него высыпаются абрикосы. Какая-то дама суёт мне прямо к лицу ведро с яблоками, я отступаю назад, спотыкаюсь и сажусь в корзину с помидорами. Меня поднимают, но хозяйка помидоров кричит, чтобы я их купил. Соглашаюсь. Мне валят в мешок всё подряд. Штаны сзади промокли насквозь. Кто-то отряхивает меня от налипших овощей. Представляю, как хохочут мужики в машинах. Срамотища! Расплачиваюсь. Мешок взваливают на меня.

Килограмм 50 не меньше! Какая-то добрая душа засовывает мне под локоть тряпку: «постелишь, родной, на сидение, чтобы его не пачкать». Иду к машине. Шофер, держась одной рукой за живот, другой открывает багажник. Заваливаю туда мешок и, подстелив тряпку, сажусь в машину на переднее сидение. Сзади заливаются слезами маршал с первым замом. Шофер рыдает и просит разрешения остановиться. Останавливаемся. В весёлом настроении добираемся до аэродрома.

Нам подали Як-40, небольшой, но очень уютный самолет.

Все прощаются, обнимаются, а я с мешком за спиной мимо них поднимаюсь в самолёт. Самолёт, как по заказу - в хвосте слева большие стеллажи для багажа. Сбрасываю туда мешок. Как побитая собака, забираюсь в уголок. Подлетаем к Москве. Вечер.

Подходит Воронин. Просит «парочку фруктиков». Ты, мол, был прав.

В Москву и с пустыми руками – как-то неудобно… Подвожу его к полке с мешком – берите сколько надо. Затем другой народ потянулся к моему мешку… Всех отправляю в хвост самолёта – берите ради Бога.

Самолёт приземлился в Чкаловском. Жду, когда все выйдут, чтобы взять свой проклятый мешок – тяжелый же гадина. Вышли наконец.

Подхожу к мешку, а он и на мешок то непохож – лежит какая-то мокрая тряпка с чем-то внутри… Беру – килограмма 3- 5.

Выбираюсь из самолёта. Все куда-то испарились. Вдали у ворот светятся задние фонари уезжающей машины. Бросили, забыли, как же я буду из этого Чкаловского выбираться, пешком что ли…

Иду к проходной. Вдруг с боку из темноты голос: «Юрий Михайлович, у тебя машина-то есть?». Поворачиваюсь – Игорь Фёдорович Дмитриев.
- Нет, Игорь Федорович.
- Иди сюда, поедем вместе. Тебе куда?
- На улицу Горького, где ресторан «Якорь».
- Хороший ориентир. Виктор забросит меня на Кутузовский, а потом тебя. Ладно?
- Спасибо, Игорь Фёдорович!

Вот так в жизни бывает. Сослуживцы и начальники – забыли, а крупный работник ЦК КПСС, которому министры низко кланяются, позаботился и не в первый раз. Если уж человек хороший, он и в ЦК КПСС – хороший. Таких бы побольше! К сожалению, в «моей практике» такие люди встречались не часто.

Да, мешок я принёс домой, а когда эту мокрую тряпку размотали, там оказалась каша из помидоров и абрикосов – вот тебе и гостинец с Украины…

9.34. Товарищ заместитель генерала

Году этак в 1976-м выезжаем большой делегацией в Ленинград на «Кировский завод». Возглавляют делегацию И.Ф.Дмитриев и Л.А. Воронин. В состав входят директора институтов и работники министерств. Прилетаем вечером и размещаемся в гостинице «Ленинград». Когда очередь к администратору доходит до меня, оказывается, что в заявке моя фамилия отсутствует. Поздно. Тащиться на Поклонную гору к родителям не хочется. Стою в раздумье. И.Ф. Дмитриев спрашивает, что случилось. Объясняю.

Он подходит к администратору и просит поселить меня в его люкс.

Вопрос решён, я поселен. Неудобно как-то, не по рангу, да ещё в номере представителя ЦК КПСС. Располагаюсь на диване - отлично!
Утром Игорь Фёдорович меня будит и приглашает на завтрак в буфет. По дороге он мне говорит, что часто здесь останавливается, поэтому буфетчицы его знают и обслуживают вне очереди. Действительно, увидев Дмитриева, буфетчица кричит:
- Здравствуйте, Игорь Фёдорович, что кушать будете?
- Здравствуй, Олечка, как всегда. А тебе что заказать?
- Как и Вам – «как всегда»…
- Ну, и правильно. Олечка, ему то же, что и мне. Пойдём в тот уголок и позавтракаем.
Завтрак состоял из 100г коньяка и одного сырого яйца.
- Ты не так завтракаешь?
- Нет, так пока не пробовал.
-Значит так, делай, как я: выпиваешь, затем расковыриваешь сверху яйцо, солишь и выпиваешь. Быстро и калорийно...

Через 5 минут мы уже были в вестибюле. Подходит Воронин. Спрашивает у Дмитриева, какие планы. Тот отвечает: «мы сейчас с Юрием Михайловичем отметимся в Обкоме, а потом приедем на завод. Так что вы там начинайте, а мы через часик подъедем. Воронин разводит руками и говорит: «Слушаюсь!.. »

После обкома едем на «Кировский завод». По дороге мучает мысль, что если так питаться, то вылечу в трубу – суточных не хватит. Но внезапно Дмитриева срочно вызывают в Москву, и я остаюсь в оплаченном им двухкомнатном люксе. Мало того, оказывается Воронин несколько дней назад дал согласие на включение меня в МВК по танку Т-80 заместителем председателя этой комиссии. Председателем назначен генерал Павел Иванович Баженов. Переночевав в люксе, выхожу утром в вестибюль и встречаю опять двух своих начальников - зам. министра Воронина и генерала Баженова. Воронин, улыбаясь, говорит: «Ну, и кого ты сегодня выбираешь – меня или Павла Ивановича?

- Лев Алексеевич, сами посудите, кем лучше быть – помощником у заместителя… или заместителем у генерала? По-моему «заместитель» звучит солиднее, чем «помощник заместителя».
- Ладно-ладно, приедешь в Москву, я с тобой разберусь!

Шутники из ГБТУ Минобороны долго ещё называли меня заместителем генерала. Они даже ритуал придумали. Когда я к ним приезжал, старший по чину подавал команду:
– Товарищи офицеры!
Все вскакивали. И старший обращался ко мне:
- Товарищ заместитель генерала, …

9.35. У нас спёрли самолёт!

Для рассмотрения вопросов, связанных с испытаниями танков Т-80 в районе посёлка Тоцкое Оренбургской области были заказаны два специальных авиарейса. Один на Ту-134 до Куйбышева, а второй от Куйбышева до Тоцкого самолётом, способным приземлиться на полевом аэродроме. Состав делегации был серьёзный: представители ЦК КПСС, Совета Министров, Министерства обороны, Минавиапрома. и отраслевых институтов в ранге директоров. Миноборонпром представлял первый заместитель Министра Лев Алексеевич Воронин, который прихватил с собой меня грешного. Всего человек 12. До Куйбышева мы долетели в комфорте и приземлились в прекрасном настроении. Заместитель начальника Оборонного отдела ЦК КПСС Игорь Фёдорович Дмитриев направился к диспетчеру « за самолётом», а остальные сконцентрировались в депутатском зале. Вскоре возвратился весьма рассерженный Игорь Федорович – « у нас спёрли самолёт! Диспетчеры, будь они…, перепутали нас с какой-то гуманитарной делегацией из ЦК и отдали его им! Вы тут отдыхайте, а я пошёл звонить Министру гражданской авиации». Минут через 20 последовала реакция Министра – к нам поочереди стали прибегать какие-то чины, извиняться и клясться, что вопрос решается, и самолёт вот-вот будет. Последней появилась солидная женщина в аэрофлотовской форме и пригласила нас пройти к самолёту. Идём, впереди наш предводитель с Л.А.Ворониным и двумя генералами, а за ними метрах в 15 все остальные. Женщина подводит нас к… Я до сих пор не очень разбираюсь в самолётах, а тогда вообще не интересовался. Перед нами что-то похожее на «Дуглас» времён войны, а может быть это был Ли-2, короче допотопное чудо 40-х или начала 50-х годов. Внешний вид, мягко говоря, бывалый. С правой стороны фюзеляжа открытая дверь, из которой солдат выбрасывал ящики явно из-под водки.

К проёму двери прикреплена вертикальная железная лестница, по которой «партийно-правительственной делегации» предстояло вскарабкаться на борт этого лайнера. Я представил себе, как тяжко должно быть на этой «лесенке» нашему Л.А. Воронину и не менее тучным генералам Ю.А. Рябову и В.П. Дикому. Мысли о предстоящих трудностях в жизни перечисленных товарищей прервал разговор откуда-то взявшегося капитана ВВС с солдатом, выбрасывающим из самолёта ящики:
- ты чего там делаешь?!
- ящики выбрасываю.
- они твои?!
- нет.
- так какого черта?!

В дискуссию вмешалась наша командирша и кое-как утихомирила разбушевавшегося капитана. Первый акт этого спектакля закончился, и практически без перерыва начался второй. На этот раз наши высокопоставленные товарищи, взяв в окружение командиршу, стали высказывать ей всяческие претензии по поводу предстоящего «спецрейса» на «этом допотопии». Сплюнув и закурив, капитан пошел осматривать самолёт, я двинулся за ним.

Когда же мы, сделав круг, подошли к месту старта, я понял, что командирша победила, т.к. генерал В.П.Дикий уже карабкался по лестнице.

Чтобы по-хамски не глазеть на мучения очень уважаемого мною человека, я закурил и присоединился к капитану, пребывавшему в весьма мрачном настроении. Он, как личность, меня заинтересовал. Судя по орденским планкам, капитан был награждён тремя орденами Боевого Красного Знамени, двумя Красной Звезды, орденом Отечественной войны и многими медалями, т.е. мужик прошел огонь и воду, а медные трубы проехали мимо. Китель бывалый, двухдневная щетина, возраст неопределённый, но больше 45, вчера наверняка очень много «принял». Нам же с ним лететь, вернее ему с нами. Невольно задумаешься, чем все это может кончиться, особенно если в этой жизни он разочаровался.

Соображаю дальше – всего вероятнее, его, боевого лётчика не оценили и затёрли должностные лица. Теперь же можно себе представить, как он на конечном участке своей жизненной траектории относиться к генералам и вообще к большим руководителям.

Можно конечно им воздать за всё, сделав так, чтобы его вспоминали долгие годы по фамилии, имени и отчеству – грохнуть об землю самолёт с этой делегацией – и все дела!

Подошла моя очередь, и я полез в самолет. Внутреннее убранство самолёта оказалось намного хуже, чем его внешний вид.

В хвостовой части осталось несколько не выброшенных солдатом ящиков, а в средней части фюзеляжа до кабины лётчика кроме старинного продавленного дивана с выпирающими пружинами, нескольких замызганных стульев, каких-то листов грязной фанеры, абсолютно ничего, напоминающего пассажирский самолёт, не было. Вся «мебель» была уже занята. На диванчике каким-то чудом умудрились поместиться Дмитриев, Воронин и два генерала, остальные расхватали стулья. Меня приютил на краешке доставшегося ему стула Владимир Петрович Николаенко, работник ВПК СМ СССР. Ну, вроде бы полный комплект, можно лететь.

Самое интересное, что экипаж самолёта состоял из одного человека - капитана с боевым прошлым. Ни второго пилота, ни штурмана, ни хотя бы одной стюардессы, не говоря уже о мягких креслах, обеда с коньяком и прочего в этом спецрейсе не было.

Наш лётчик, а отделяла его спину от нас узкая прозрачная плексигласовая перегородочка, несколько минут с задумчивым видом рассматривал какие-то рукоятки и кнопочки, чем вызвал недовольство Льва Алексеевича Воронина, сидевшего на краешке дивана у самой перегородки. « Командир, ты летать-то на этом сундуке умеешь?».

Командир слегка повернул голову в сторону Воронина:
- Если ты умеешь, лети сам.
- Как вы смеете, товарищ капитан, таким тоном разговаривать с первым заместителем министра оборонной промышленности, - не выдержав, закричал начальник НТК ГБТУ генерал В.П.Дикий.

Капитан вторично и ровно на столько же повернув голову, сказал «Ааа…» и стал выруливать самолёт на взлётную полосу для попытки взлететь. Попытки было две. После первой мы кое-как остановились в конце полосы, развернулись и благополучно вернулись назад. А после второй каким-то образом умудрились взлететь и на бреющем полёте поскребли на восток.

Самолёт трясло, как телегу, диван с пассажирами старался переместиться в центр «салона», стулья с их обладателями прыгали и тоже куда-то стремились. Я встал, и ухватился за стойку плексигласового ограждения кресла второго пилота, дав возможность Владимиру Петровичу самому выбирать маршрут его стула.

Л.А. Воронин жестом руки подозвал меня к себе:
- Юр, постарайся сесть на место второго пилота и отвлеки этого летуна от дурных мыслей, действуй!

Я понял, что предположения о возможном поведении лётчика у нас с Львом Алексеевичем совпадают. Иду действовать. Наклоняюсь к лётчику и прошу разрешения посидеть в соседнем кресле. В ответ: « Валяй»! Сажусь - блаженство!

Смотрю на допотопный высотомер – 75, 100, 120, 90 метров… Пытаюсь жестами задать вопрос, почему трясёт. Он показывает пальцем в сторону лежащего у меня в ногах шлемофона и надевает свой. Ура! Налаживается контакт. Объясняет, что на малых высотах самолет копирует рельеф местности – как телега, а летим низко потому, что моторы «не тянут». Задаёт вопрос о пассажирах - кто такие? Я в мягкой форме стараюсь дать самую лучшую характеристику каждому. Вкратце и скромно рассказываю о себе. Оказывается, он родился в г. Луга, значит мы почти земляки. Слово за слово, разболтались. Летим прямо над железнодорожными путями. Впереди маячит какой-то город, облетаем его справа. Спрашиваю, что за город? Отвечает – Бузулук, и тут же:
- Я в суматохе забыл спросить точное место, куда вам надо.

Не фига себе – забыл! Говорю, что в воинскую часть рядом с посёлком Тоцкое. Если бы я ему сказал, что это место, где в 1954 году сбросили атомную бомбу, а Г.К. Жуков заставил войска в тот же день воевать на месте взрыва, он бы туда долетел с закрытыми глазами, но я забыл об этом сказать. Продолжаем разговор:
- Ты в этом Тоцком был?
- Был.
- Дорогу знаешь?
- Знаю, что из Бузулука мы ехали 10-15 км по дороге на юг до развилки и повернули влево на Оренбург, затем километров 40-50 и ещё раз налево, а там в нескольких минутах Тоцкое.
- Эта что ли развилка?
- Наверно эта…

Поворачиваем «телегу» налево. Летим. Чувствую себя паршиво. Заведу эту компанию куда-нибудь не туда – со мною поступят, как с Иваном Сусаниным. В голову лезет всякая чертовщина, вспоминаю про атомный взрыв. Говорю об этом лётчику, он даже заулыбался. Кричит мне, что знает это место, что там есть воинская часть, «хреновый полевой аэродром» и что нам минут 15 лёта.

Летим, чуть не задевая верхушек деревьев. Одного из генералов вытошнило от тряски, вентиляции нет, дышать противно. И вдруг деревья под нами исчезают, и впереди огромное поле. По левому краю поля маленькие машинки.
- Вас что ли встречают газики?
- Наверно…
- Тогда садимся.

Мы без захода на посадку просто снижаемся, касаемся земли, даём «козла», затем второго. Диван и стулья встречаются на середине фюзеляжа, куча мала. Приехали! К нам бегут военные. Обладатели дивана и стульев, проклиная всё на свете, выбираются из самолёта. Я спускаюсь последним. Между шасси на траве вниз лицом лежит лётчик, подхожу к нему, спрашиваю:
- Плохо?
- Паршиво.
- Чем помочь?
- Пить будете?
- Наверняка. Принести грамулю?
- Будь другом.
- Будет сделано.

Присоединяюсь к своим. Галдёшь! Одни вспоминают, как они летели и приземлялись. Другие, как увидели над лесом самолёт, за которым тянулся шлейф дыма и как он лихо уселся на поле.

После работы в воинской части, мы были приглашены командованием на «дружескую встречу», откуда я, прихватив бутылку и закусь для лётчика, за полчаса до окончания «встречи», был доставлен на лётное поле к самолёту. Капитан лежал в той же позе, в какой я его оставил уезжая. Прошло минут 10, и он весёлый и жизнерадостный полез в кабину готовить машину к отлёту. Стопроцентной уверенности в том, что наша компания согласится лететь на этом самолёте в Куйбышев, у меня не было. Неужели придётся ночевать в этой дыре в ожидании прилёта другого самолёта. Мои опасения развеялись через 30 минут, когда подъехали разгорячённые и решительно настроенные члены нашей делегации. Перецеловавшись с командованием воинской части, как тогда было принято, взлетели с первой попытки.

Полёт проходил без тряски и на приличной высоте, так что мы без приключений приземлились в Куйбышеве.

Перед тем, как пересесть в предоставленный нам лайнер, все высокопоставленные члены нашей делегации сердечно пообнимали капитана-лётчика и наговорили ему кучу добрых слов.

Игорь Фёдорович Дмитриев, прощаясь с капитаном, записал его «координаты», и как я потом узнал - жизнь, моего обретённого в полёте друга, кардинально улучшилась.

Дело прошлое, но на такой развалине мог летать и приземляться в чистом поле только лётчик асс, прошедший с боями не одну войну..

9.36. Перестань трясти, играть мешаешь..

Летим в Ленинград. Самолёт из правительственного отряда. Как всегда два салона. После традиционного «перекуса» с коньяком до Питера остаётся каких-нибудь 40 минут.

Амазасп Хачатурович Бабаджанян приглашает Льва Алексеевича Воронина сыграть в шахматы. Тому ничего не остаётся, как вздохнуть и обречённо сесть напротив маршала. Нас обычно человек 10-12, но все как один утверждают, что в шахматы играть не умеют, поэтому постоянным «соперником» Бабаджаняна оказывается Воронин.

Я до сих пор так и не знаю хорошо или не очень умел играть Лев Алексеевич, но он постоянно проигрывал. В этот раз, неважно себя чувствуя, он быстро проиграл.

И попросив прощения у маршала, усадил меня на своё место. Я было заортачился, но он присёк мои доводы: « Я видел в Харькове, как ты с Пыжонковым играл, поэтому не придуривайся». Пришлось играть. Раз у Бабаджаняна появился новый соперник – это заинтересовало остальных, - «не умеющих играть в шахматы». Ну, а раз появились болельщики, значит я решил играть ответственно. Только мы успели сделать по паре ходов, как самолёт вошёл в облачность, и началась тряска. Шахматные фигуры стали ездить по доске, и это было не очень приятно. Маршал потребовал привести к нему лётчика. Лётчик прибыл мгновенно, как-будто он только этого и ждал.
- Послушай командир, чего ты нам организовал такую тряску. Играть мешаешь. Прошу тебя, перестань трясти пожалуйста.

Командир сказал, слушаюсь, товарищ маршал, разрешите идти, и ушёл.

Буквально через полминуты тряска прекратилась, хотя из облачности мы не вылезли.

Игра затянулась. Но толи маршал привык играть с Ворониным и расслабился, толи я установил личный рекорд по сообразительности, но буквально за 10 минут до приземления, я выиграл. Бабаджанян был расстроен и потребовал реванша. Обернувшись я увидел суровое лицо Льва Алексеевича, и понял, что «был неправ».

С радостью, пытаясь исправить ошибку, соглашаюсь на реванш. Играем. Я стараюсь делать не очень правильные ходы, но маршал заставляет меня перехаживать. Оказывается и здесь я обижаю его. Он играет блестяще. Я явно проигрываю. Самолет приземлился.

В иллюминатор видно, что нас встречает генералитет, обкомовцы и руководство предприятий, т.к. в самолёте кроме Бабаджаняна и Воронина находятся крупные работники ЦК и Совмина. Нам предлагают выходить, но маршал непреклонен – доиграем, тогда выйдем. Все вышли, жмут встречающим руки, обнимаются, а мы играем…

Я делаю попытку сдаться. Доказываю маршалу, что положение моё безнадёжно, но нет.

- Играй, играй, ты обязательно чего-нибудь придумаешь.
- Амазасп Хачатурович, вы же не новичок, видите, что мне хана.
- Играй, наверняка есть выход.
- Давайте повернём доску, и я буду играть вашими фигурами…Выхода нет.
- Своими фигурами я тебе проиграл. Играй своими.

Идиотская ситуация. К нам несколько раз поднимались наши коллеги по рейсу, но маршал был непреклонен. Я пытался ускорить свой проигрыш, но он требовал, чтобы я перехаживал. Появляется Воронин, уговаривает прекратить, но Бабаджанян советует ему и остальным ехать на завод, мол там встретимся.
- А сейчас не мешайте, видите какая серьёзная игра!

Поглядываю в иллюминатор – гражданских не видно, остались одни военные.

Докладываю обстановку маршалу.
- Как кататься на самолёте и пить коньяк, так они с тобою. А как ты в беде, так все разбежались. Гражданские – есть гражданские, всегда предадут в тяжёлую минуту.

Шах! Ещё шах и извини – мат. Молодец – хорошо играешь. Тебе надо быть заместителем министра, а не Воронину – он совсем играть в шахматы не умеет. А то, что проиграл, не расстраивайся, в следующий раз может быть повезёт.

Пожав друг другу руки, мы пошли благодарить лётчиков и обниматься с военными.

9.37. Министр министру – рознь

Противно вспоминать, как вёл себя с подчинёнными П.В.Финогенов, сменивший на посту скоропостижно скончавшегося министра Сергея Алексеевича Зверева. Даже когда ему доверяли вручать правительственные награды, он превращал это в мерзкий спектакль одного актёра. Об этом я когда-нибудь решусь написать. Хотя имеется достаточно примеров, как пустой по своей сути человек две трети своей жизни выслуживается и лицедействует, чтобы дорваться до власти, а уж когда дорвётся …

Совсем другим человеком был Сергей Алексеевич Зверев.

Тот же зал коллегии, торжественная обстановка, все в прекрасном настроении. На трибуне секретарь парткома со списками награждаемых орденами, медалями, почетными грамотами и др. Зал заполнен до отказа.

Входит Министр. Все встают. Встают не по команде, а из уважения к человеку, много сделавшему для развития отрасли, и проявляющему постоянную заботу о сотрудниках. Будучи уже в серьёзном возрасте, он традиционно накануне Нового года обходил всё Министерство, а это огромное здание. Заходил в каждую комнату, здоровался и тепло поздравлял с Новым годом. А нас у него было 1200 человек!

Каждый мог сказать, что он лично знаком с Министром.

Итак, о награждении. Сергей Алексеевич останавливается рядом с трибуной и произносит «вступительную речь», после чего секретарь парткома начинает вызывать награждаемых.

Мы, первые по списку, впятером сидим кучкой. Первый – пошёл. Второй, третий, меня пропускают, пятый… Ребята начинают «гудеть», но объявляющий, не поднимая головы, вызывает и вызывает. Зверев сердечно поздравляет каждого и вручает ему красную коробочку с наградой. На столике для орденов осталась одна орденская коробочка, а зачитывается первая и последующие фамилии «медалистов». По залу начинается фырканье от сдерживаемого смеха. Подающая коробочки секретарь пытается знаками показать «глашатому» на красную коробочку, одиноко лежащую на столе. Бесполезно. Раздают грамоты, значки победителей соцсоревнования. И здесь секретарь не выдерживает, и нарушая этикет, подбегает к Министру с моей коробкой, что-то ему говорит, затем ищет меня глазами в зале, находит и показывает Министру. Зал взрывается смехом. Хохочу и я.

Сергей Алексеевич кричит мне, чтобы я спускался, идёт навстречу, громко на весь зал извиняется за происшедшее. Поздравляет и вручает коробочку и удостоверение. В связи с тем, что я оказываюсь последним награждённым, он, не отпуская меня, благодарит всех присутствующих и приглашает подняться в зал, чтобы коллективно сфотографироваться. Вдвоём, о чем-то говоря, идём в зал. Там расставлены стулья и скамейки, чтобы сфотографироваться в «три этажа».

Три этажа построены, фотограф чего-то возится с студийной фотокамерой. Ждём. Вдруг в зал вбегает Слава Крылов из нашего Главка. Очумелыми глазами разыскивает меня, находит, и , не замечая Министра, кричит на весь зал:
- Михалыч, тебя Шкурко разыскивает. Беги скорее.

Я обращаясь к Министру, прошу отпустить меня к его 1-му заместителю Е.П. Шкурко.

Он:
- Это в конце концов когда-нибудь кончится?. Дайте человеку хоть спокойно сфотографироваться. Сперва с орденом волынили, потом Шкурко. Идите и передайте Евгению Павловичу, что мы с Михалычем фотографируемся, нам сейчас некогда заниматься делами.

Славка, узрев Министра, обалдел, и что-то бормоча выкатился из зала.

Через неделю приносят маленькую фотографию, на которой Министр С.А. Зверев вручает мне красную коробочку. Оказывается, фотограф запорол все фото, и это единственная, которая получилась.

Так за мои «страдания» и «переживания» судьба вознаградила меня этой фотографией, которую я и прилагаю.

9.38. Танки и… голубые унитазы

1979 г. Вызывает 1-ый зам.министра Л.А. Воронин:
- Звонил И.Ф. Дмитриев. Как по твоим каналам дела в Питере?
- Полный завал, остаётся меньше недели, башни отдельно, корпуса отдельно.
- А мне только что звонил Муранов и клялся, что план будет.
-Врёт, у меня достоверные данные.
- Езжай в Питер, лично убедись. И послезавтра доложи.

Не предупреждая никого о своём приезде, выезжаю на «Кировский завод». Танкосборочный цех слева за проходной, иду туда. В цехе тишина, отдельные фигуры неспеша передвигаются, встречаю знакомых. Всё же 11 лет проработали вместе, обнимаемся. Спрашиваю, как дела. Говорят, пойдем, увидишь. Действительно, все в развале. Башни полусобраны, корпуса без двигателей и без бортовых коробок. Звоню директору завода Б.А. Муранову, кстати, выпускнику Военмеха:
- Борис Александрович, приветствует Мироненко, надо встретится.
- Юрий Михайлович, ты здесь?
- Здесь.
- Понимаешь, я сейчас очень занят. Давай в 15.00.
- Хорошо. Если раньше освободишься позвони Попову, я буду у него в КБ.
- Договорились.

Иду в КБ-3 к Попову. Там меня встречают, как родного – во-первых бывший сослуживец, во-вторых министерский куратор. Попова нет, поселяюсь у Владимира Ивановича Миронова, его первого зама, человек он замечательный, прекрасный специалист, хлебосольный товарищ. Через пару минут появляется ещё один мой друг Евгений Евгеньевич Зданчук – начальник 1-го отдела. Лучшей компании не сыскать.

15 часов. Звоню Муранову. Трубку берёт кто-то и сообщает, что директор проводит серьёзное совещание и просит мне передать, чтобы я позвонил в конце рабочего дня. Наверное, директор спохватился и занялся производством танков. Не буду ему мешать, позвоню в конце дня. Конец декабря, конец года. Как он вывернется с планом, ведь полный провал?

Звоню – опять занят. Звоню в 20.00 – занят. Чёрт возьми! Иду к нему в заводоуправление. Вхожу в кабинет. У большого стола человек шесть склонились над какими-то чертежами и большими фотографиями.

Моё присутствие никто из них не ощутил, идёт горячее обсуждение какой-то… сантехники. Стою в сторонке слушаю. Оказывается обсуждают насыщение пансионата «Белые ночи» современной сантехникой, особо остро встал вопрос – какого цвета устанавливать унитазы в люксах. Одни предлагают розового цвета, другие голубого.

В кабинет входит парторг завода Станислав Павлович Чернов, дискуссия прерывается и все оборачиваются. Замечают меня. Муранов:
- Юрий Михайлович, извини, дел по горло, давай завтра встретимся утречком.
- Утром я уже буду в Москве с докладом Воронину по вашим танкам.
- С танками всё в порядке, сделаем. У нас трёхсменная работа.
- Борис Александрович, у меня есть предложение. Прервитесь буквально на 10-15 минут, сборочный цех рядом, на машине 2 минуты. Зайдём, посмотрим. А потом я в Москву, а вы продолжите совещание.

Муранов ни в какую. С.П. Чернов, поддерживая меня, просит Муранова отвлечься на 10 минут. Тот нехотя соглашается. Подъезжаем к цеху, входим – пустота. Цех огромный, вдалеке рабочий что-то точит. Проходим мимо пустых корпусов и башен. Я знакомлю директора с техпроцесом сборки. Доказываю, что ранее 10 января будущего года план не выполнить. Судя по выражению лица понимаю, что до него наконец-то «дошло».
- Юрий Михайлович, мне же докладывали, что всё нормально.
- Борис Александрович, в этой жизни можно верить или проверенным друзьям или своим глазам. Рад, что ты наконец понял, а я двигаюсь в сторону вокзала. Ну, будь здоров…

В Москве, захожу к Воронину. У него сидят наши кадровики.
- Приехал? Рассказывай, как дела?
- Мне кажется, что с унитазами они разобрались.
- С какими унитазами!?
- С розовыми и голубыми. В люксы будут ставить голубые.
- Ты чего несёшь?

Пришлось кратко пересказать ему то, что я вам здесь рассказывал.

Годовой план «Кировского завода» пришлось выполнять мне и Льву Алексеевичу Воронину. Оставшиеся несколько дней до Нового года я носился по Москве с решением об «уточнении сроков» сдачи танков (слово «корректировка» звучит некрасиво), в связи с «возникшими очень важными» обстоятельствами. Обосновывал, уговаривал, клялся и выцарапывал «визы» в Минобороны, Госплане, ВПК и др., где не получалось, привлекал главный калибр – Льва Алексеевича Воронина.

В конце концов – мы выполнили план Ленинградского «Кировского завода»!

P. S. В 1982 году я впервые в жизни решил культурно отдохнуть и поехал в пансионат «Белые ночи», что под Дагомысом. Мне был предоставлен люкс, а в нём…, вы не поверите – голубой унитаз! В течение 20 дней я многократно вспоминал Бориса Александровича самыми тёплыми словами. И чтобы ни говорили военные - унитаз, да если он ещё голубой, намного ближе и роднее нам, гражданским лицам, чем грязно-зелёный железный танк.

9.39. Встреча в ЦК ВЛКСМ

1979 год. Получаю новое назначение – возглавить делегацию работников оборонной промышленности на встрече в ЦК ВЛКСМ с лучшими представителями войсковых соединений бронетанковых войск. Повод – День Танкиста.

Делегация состояла из двух ветеранов Великой отечественной войны М.Д. Козина и В.А.Колесова из Ленинграда, Героя Соц. Труда В.А.Петрова из Харькова, бригадира комсомольско-молодёжной бригады А.Я.Зинченко из г.Н.Тагил, зам.главного конструктора Лауреата Госпремии В.И.Миронова и меня, успевшего к тому времени тоже кое-чем «обзавестись». Все, как один обязаны были надеть правительственные награды, вести себя достойно, соблюдая меру в употреблении спиртных напитков. Через три часа после получения последнего напутствия мы уже сидели в ЦК ВЛКСМ за столом президиума. Мне повезло – я оказался в середине между Михаилом Дмитриевичем Козиным бывшим парторгом ЦК ВКПб (слева) и…. дважды Героем Советского Союза легендарным генералом армии Давидом Абрамовичем Драгунским (справа). Мало того, рядом с Драгунским расположился огромный человечище Герой Союза и генерал армии Андрей Лаврентьевич Гетман. Секретари ЦК ВЛКСМ заняли правую часть стола, левую все остальные. Зал был большой и полностью заполненный молодыми солдатами и офицерами, которые не сводили глаз с нашего «президиума». В связи с тем, что на «обкатку» и знакомство нам было выделено, неизвестно по какой причине, достаточно приличное время – мы этим и занялись. Генералы, Козин и секретари ЦК чувствовали себя в президиуме, как дома, сказывалась привычка. М.Д. Козин, с которым мы были знакомы много лет, поняв, что я не совсем в своей тарелке, стал представлять меня и знакомить с Драгунским и Гетманом. Оба генерала оказались приятными собеседниками. Наше милое общение прервал мой орден Трудового Красного Знамени. Его жесткая и упругая булавка решила отстегнуться. Ордену ничего не оставалось, как с грохотом удариться об стол и поскакать к его краю. Давид Абрамович, среагировав раньше меня, «погнался» за ним и беглец был пойман. Зал оживился. Я, чтобы не утруждать себя возвращением ордена на положенное место, решил засунуть его в карман, но не тут-то было. Генерал Драгунский решил собсвенноручно пришпандорить его ко мне. Развернув меня в свою сторону он бесцеремонно приподнялся, и наклонившись стал цеплять упрямую булавку к пиджаку. Мне ничего не оставалось, как в упор заняться разглядыванием его орденов. Касаясь их буквально носом, я с удовольствием рассматривал золотые звёзды, ордена Ленина, Суворова и др. Но всё в жизни когда-то заканчивается. Орден был прикреплён и из зала раздались аплодисменты и смех. Напряжение испарилось, воцарилась какая-то домашняя обстановка и улыбающийся первый секретарь ЦК ВЛКСМ направился к трибуне.

Драгунский наклонился ко мне:
- Видишь, как мы с тобою всем подняли настроение, а ты его хотел засунуть в карман.
- Для этого надо иметь боевой опыт командования войсками , Давид Абрамович.
- Лучше бы никогда не было повода для получения такого опыта…

Пока секретарь ЦК провозглашал свой доклад. Давид Абрамович стал распрашивать меня о работах по созданию новых танков. Многих танкостроителей он знал, да и я много читал и слышал о нём, как о танкисте с большой буквы, так что было о чём поговорить. Секретаря ЦК сменил генерал армии А.Л. Гетман. Как он умудрился поместиться в трибуне, рассчитаной на поджарых комсомольцев – один Бог знает. А мы продолжаем болтать. Вдруг Драгунский прерывает наш разговор:
- Извини, но Андрюша несёт какую-то чушь. Оказывается не мои ребята освобождали Прагу, а он.. Слушай, слушай!

Настроение Драгунского передалось мне. А Гетман, не упомянув ни об одном боевом эпизоде, рассказывал, как чехи встречали в Праге наши войска.

После Гетмана выступил Драгунский. Зал с замиранием сердца слушал его рассказ, как обессиленные бойцы в боях за взятие Берлина на искалеченных и практически выработавших ресурс танках с боями дошли до Судетских предгорий, как теряя людей и технику, через завалы и минные поля, преодолевая сопротивление окопавшихся немцев, поднимались на кручи Рудных гор. Как плечами толкали сползающие вниз танки и на руках тащили артиллерию, преодолевая последний хребет… Назревал скандал. Вскакивает М.Д. Козин и подходит к Первому секретарю.

О чём-то говорят. Козин возвращается. Спрашиваю:
- Михал Дмитрич, у Вас родилась мысль, как спасти положение?
- Юра, я предложил секретарю объявить награждение солдат и офицеров, грамоты и значки поделить пополам и выдать Драгунскому и Гетману. Одну пачку и кучку положить на левую часть стола со списком и поставить там Гетмана, а другую на правый край и Драгунского туда же. Работы у них будет много и они остынут.

А помирим их в кабинете Первого за коньяком. Он согласился. И хотя коньяк не был предусмотрен, он дал команду его организовать.
- Вы гений, Михал Дмитрич.
- Ещё бы, ведь я же предусмотрел и наше с тобой участие…

Предложение Козина сработало. Зал разделился на две части, а части потянулись к генералам за наградами. По предложению Первого секретаря мы тоже «разделились на две части». Я с Колесовым и Зинченко – к Драгунскому, а Козин с Мироновым и Петровым – к Гетману. Молодые ребята окружили нас и завалили вопросами, ведь все они служили на созданной нами БТ-технике. Разговор получился. Некоторые из них после службы были приняты на наши заводы в Ленинграде, Харькове, Н.Тагиле и в Омске. В 80-ые годы будучи в командировке в Омске я встретил двоих, вернее они меня узнали и подошли. Было очень приятно с ними встретиться.

Завершающая часть праздника в ЦК ВЛКСМ ознаменовалась награждением нас. Всем приглашенным в президиум были вручены одинаковые грамоты с соответствующими нагрудными знаками и дополнительно совершенно разные комсомольские значки. Когда открыли коробочки, то некоторые остались недовольны, что у соседа значок оказался «красивши». Первый, кто восхитился моим значком в виде «геройской звезды» только маленькой, был Давид Абрамович. И я, не колеблясь, вручил его дважды Герою. Его же значок тут же «ухватил» Козин и поменял на другой. В результате я остался без значка о чём совершенно не жалею.

Окончательно результаты празднования Дня Танкиста были «подведены» сперва в кабинете Первого секретаря ЦК ВЛКСМ, а затем в Краснознамённом зале ЦДСА имени М.В.Фрунзе, где и помирились генералы армий Д.А.Драгунский и А.Л.Гетман.

9.40. Ампир и сёмга

Для оперативного решения всех вопросов, возникших в процессе испытаний танков в Забайкалье и на Дальнем Востоке, по указанию Министра обороны СССР Д.Ф. Устинова в район г. Завитинск была направлена специальная бригада. В её состав вошли представители промышленности, ГБТУ и ГРАУ. Осуществлять коллегиальное руководство бригадой, было поручено мне и полковнику Виктору Николаевичу Кузьмину.

Наше прибытие в место базирования танков совпало с трагедией. Мы прибыли в 8.00 утра, а за 5 часов до нашего прибытия сгорели в палатке пять солдат. Дело в том, что руководителю испытаний генералу Корниенко было приказано срочно перебазировать 30 танков, инженерную технику, транспорт и личный состав численностью более 400 человек из под Читы в военный городок Зуц под Завитинском. На раздумье и проверку нового места расквартирования времени дано не было. Огромный эшелон с техникой и людьми был разгружен практически в чистом поле. Температура воздуха – минус 43 С. Ночь. Генерал принимает единственное решение - силой оккупировать гостиницу авиаполка, расположенного в двух километрах от места разгрузки, а также свободные помещения этого полка для размещения представителей промышленности и офицеров. Для солдат в поле были поставлены отапливаемые зимние палатки. В одной из них, когда все спали, дежурный солдат, добавив мокрых дров, плеснул в печку бензин… ЧП!

Генералу не позавидуешь: жёсткие сроки испытаний, установленные Министром обороны, мороз, люди, техника, гибель солдат, незаконная «оккупация» авиаполка тяжёлых бомбардировщиков и необходимость перебазирования в какой-то Зуц. Я предложил генералу помощь – на его бронетранспортёре поехать в Зуц, осмотреть место новой дислокации и договориться с начальством этого Зуца обо всём необходимом. Несколько часов искали и еле нашли окаянный Зуц. Там кроме размороженных с выбитыми стёклами трёх казарм, пары домиков типа «хата», капитана и нескольких солдат ничего для приёма нашей техники и людей не было. Разворачиваемся и к генералу.

В дороге у меня созрела мысль, чтобы спасти людей, технику и генерала надо срочно связаться с Москвой. В полку закрытой связи с Москвой для нас нет, надо ехать в Завитинск или в Благовещенск. Сообщаю генералу Корниенко о своём предложении. Он соглашается, но просит, чтобы в Москву позвонил я. Дело в том, что он и полковник В.Н. Кузьмин имеют право звонить только своему начальству, те своему начальству и т.д. Короче, пока дело дойдёт до высшего командования, пройдёт много времени и, хочешь, не хочешь, но наша информация будет искажена. Это пагубным образом отразится на здоровье людей, технике и дальнейшей судьбе генерала Корниенко.

Я соглашаюсь. На мне погон нет, могу звонить хоть на седьмое небо.

Залезаем в генеральский бронетранспортёр и едем в Завитинск. Часам к 12 ночи мы подъехали к вотчине то ли пограничников, то ли КГБ, не помню, да меня это и не очень интересовало – командовал генерал. Он решительным шагом в распахнутой генеральской шинели вошёл в КПП, «взял на понт» бедного солдата, объявил, что мы его люди и пошагал к штабу. В штабе скомандовал солдату, стоящему под знаменем, вести нас в кабинет командира. Тот, ошалев от знакомства с генералом, оставил пост и передал нас дежурному. Дежурный с перепугу открыл кабинет начальника и, выпросив у нас разрешение, побежал звонить своему командиру.

Мы, наконец, дорвались до ВЧ связи. В Завитинске ночь, а в Москве день.

Звоню первому зам. министра Л.А.Воронину – нет на месте. Звоню Игорю Федоровичу Дмитриеву – заместителю начальника Отдела оборонной промышленности ЦК КПСС, правой руке Д.Ф.Устинова. Он на месте, докладываю, прошу его через Устинова помочь нам с генералом в беде и оставить технику и людей в расположении завоёванного нами авиаполка.

Он всё понял и советует мне, не боясь, переговорить с Главнокомандующим войсками Дальнего Востока И.М. Третьяком, передать ему огромный привет и наилучшие пожелания.

Врывается хозяин кабинета - полковник. Получив разрешение Дмитриева, передаю трубку полковнику, и инцидент исчерпывается мгновенно. Игорь Федорович, спросив его фамилию, имя и отчество, поблагодарил полковника за оказанную нам помощь. Тут же был открыт сейф, и мы выпили за знакомство.

Отправив шифровку на имя Третьяка с просьбой разрешить нам остаться в расположении авиаполка, утром следующего дня получаем ответ: « На ваш исх. № - НЕТ! Третьяк». Чтобы на объёмную шифровку ответили одним словом – НЕТ! - я видел впервые.

Делать нечего - я, полковник В.Н.Кузьмин и полковник Олейников из ГРАУ выехали в Хабаровск к И.М.Третьяку.

Приехали вечером, устроились в гостиницу и позвонили однокашнику Кузьмина по Академии БТВ. Он пригласил нас утром к себе и разрешил воспользоваться его спец.связью для звонка Главкому.

Перед сном меня словесно понесло:
- Завтра Третьяк нас сотрёт в порошок. Ведь мы ворвались на его территорию, оккупировали авиаполк, устроили ЧП и нагло требуем аудиенции. Чтобы сделал я, будучи Третьяком – Героем Советского Союза, прошедшим Отечественную войну от звонка до звонка? Да просто бы арестовал всех троих. Вас полковников разжаловал в рядовые и куда-нибудь определил на приграничную с китайцами точку, а меня гражданского просто стёр – не было его – вот и всё.

Нёс ещё какую-то фигню, так, что полковники мои притихли.

Утром у Олейникова «заболели внутренности», и по этой причине он отказался с нами ехать.

Из кабинета однокашника Кузьмина я позвонил Главкому. Представился и попросил его принять нас двоих. Ответ был краток - « 15.00». На случай, если позвонит Устинов, и чтобы возможные вопросы не застали Третьяка врасплох, я сочинил, и мне отпечатали подробную справку.

Ровно в 14.45 мы вошли в здание Военного округа и обалдели.

Такое было впечатление, что попали не в военную организацию, а в замок герцога или, по крайней мере, графа начала XIX- го века.

Ампир, гобелены, потрясающие ковры – нога утопает, зеркала в резных рамах с ангелочками и т.п. А мы с улицы в нечищеной обуви, да и наш внешний вид решительным образом не соответствовал внутреннему убранству этого дворца.

Приёмная представляла собой большой продолговатый зал, пол которого был застелен великолепным ковром. Нам было приказано ждать – идёт совещание с командармами.

Ждём стоя, переминаясь с ноги на ногу, «посадочных мест» в приёмной Главкома предусмотрено не было. Чувство ожидания встречи не из приятных. Я помню его ещё по Белорусскому военному округу, где он был великолепным, но крутым командующим.

Нас приглашают заходить. Входим в кабинет. Как по команде делаем шага три и останавливаемся. Ну и кабинетик! Метров двадцать в длину, а ширина, как у эсминца «Одаренный». В конце кабинета возвышение, а на нём стоит стол Главкома. Слева почти у стены длиннющий стол, за ним сидят полтора десятка генералов.

На этом фоне мы кажемся себе унизительно маленькими и беспомощными. Представляю, как тяжко полковнику Кузьмину в такой компании. Не давая нам опомниться, слово берёт Главком, да какое там слово – РЕЧЬ, Фидель Кастро позавидует.

Заслушаешься! Такой экспрессии и последовательности в исполнении богатейшего словарного запаса я за свои 40 с гаком лет ни от кого не слышал. Флотские выражения – это детский лепет, ими не поднимешь в атаку засевших в окопах солдат. Только под аккомпанемент ТАКОГО ЖЕ «запаса» и с ТАКИМ ЖЕ на устах могли броситься в смертельный бой, форсировать реки, брать города, освободить Родину от врагов и дойти до Берлина простые советские люди.

Главком практически без пауз перечислил буквально всё, что я наговорил полковникам накануне, но только более убедительно и доходчиво.

Не в силах сдержать своё восхищение этой пламенной речью и, поймав его на паузе, я выскочил из «окопа», и меня «понесло».

По-третьяковски громко, без пауз я выложил то, «что мне поручили передать ему лично»: И.Ф. Дмитриев, министры, главные конструктора и руководители заводов. В разное время я много слышал самых добрых слов от этих товарищей в адрес Ивана Моисеевича, и поэтому не кривил душой. Впоследствии Герой Советского Союза И.М. Третьяк, пожалуй, единственный из настоящих военачальников заслуженно был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Доложил, что мы здесь по указанию И.Ф.Дмитриева, что сегодня он будет докладывать Министру обороны Д.Ф.Устинову, и не исключено, что тот может сюда позвонить. Наш же визит имеет единственную цель - подготовить Вас к этому разговору, дать объективную информацию по проведенным и предстоящим испытаниям танков Т-80, Т-72 и Т-64, проводимым по личному указанию Министра обороны.

Затем, попросив разрешения передать подготовленную нами справку для разговора с Д.Ф.Устиновым, мы направились к постаменту самого главного стола на Дальнем Востоке.

К удивлению всех Главком вышел из-за стола, спустился и направился к нам.

Что было дальше, не мог предположить никто. Иван Моисеевич обнял нас, и обращаясь к генералам, стал рассказывать им о службе в Белоруссии, о Дмитриеве, министрах, конструкторах и директорах. Его речь была прекрасным примером великолепного литературного изложения истории испытаний и эксплуатации бронетехники в округах, где он был командующим. Генерал Корниенко был прощён, а люди и танки оставлены в оккупированном им районе. Мне же было разрешено воспользоваться ВЧ связью. Связавшись Л.А.Ворониным, я доложил ему обо всём, и получил команду срочно лететь в Москву. Не буду утомлять читателей описанием дальнейшего разговора с Главнокомандующим войск Дальнего Востока, воспроизведу только окончание:
- Сколько вас и когда в Москву?
- Нас 8, в Москву завтра четверо.
- Командарм четырнадцатой!
- Слушаю, товарищ главнокомандующий.
- Как у нас с рыбкой для ребят?
- Обычная, типа кеты, есть, а сёмги нет.
- А где есть?
- Поблизости – только в Комсомольске.
- Бери мой вертолёт, гони в Комсомольск, и чтобы утром в упакованном виде у каждого из отъезжающей четвёрки была свежезасоленная сёмга не меньше метра длиною. Понял?

Но на этом приключения не закончились.

На следующий день я, два полковника и присоединившийся к нам зам. директора НИИ двигателей Радомес Иванович Давтян с упакованными персональными сёмгами были задержаны милицией в аэропорту Хабаровска. Мало того, милиция изъяла у Давтяна кроме сёмги ещё здоровенный букет багульника, который он наломал на какой-то сопке. Наши просьбы поделиться веточками он игнорировал. И вот теперь лишился всего. Багульник и сёмга вывозу не подлежат, сказал милиционер, безуспешно пытаясь сломать букет пополам.

Букет не сломался, и был брошен на пол рядом с урной.

Я к телефону. Звоню в приёмную И.М. Третьяка. Сообщаю помощнику, что подарки Главкома отняла милиция. Прошу помочь в беде.

Буквально через 10 минут появляются военные, которые мгновенно решают судьбу сёмги в нашу пользу.

Пропускаю вперёд полковников и Давтяна. Проходя последним, обращаюсь с просьбой к милиционеру, ломавшему багульник, разрешить взять «неприглядно» валяющийся «букет». Страж порядка улыбается, поднимает его и вручает мне.

В самолёте багульник был честно поделен на четыре части. Все остались довольны.

P.S. Ампирное убранство резиденции Главкома – это трофеи наших войск при взятии Харбина в 1945 году. Иван Моисеевич спас их от уничтожения временем в подвалах Хабаровска, найдя применение в здании военного округа.

9.41. Злые казахи и добрые змеи

Начало 80-ых прошлого столения. Волею судеб и начальства оказываюсь в городишке по названию Отар. Это в восточном Казахстане между Бешкеком и Алма-Атой. Предгорный район с невыносимой жарой. По крайней мере тогда она не опускалась ниже +43 в тени, а на солнце – кошмар. Прокалённая солнцем равнина. В городишке, если его можно так назвать, есть небольшое рукотворное озеро с пляжем и грибочками. Чуть в стороне естественное озерцо, заросшее наполовину травой и битком набитое змеями и другой чертовщиной. Короче, это воинская часть с полигоном и примыкающим к ней посёлком.

Встретили меня хорошо. Из прикомандированных я практически всех знал. Это были вниитрансмашевцы и кировчане из Ленинграда и нудельмановцы - москвичи. Приехал я вовремя – к 50-летию москвича Игоря Уловкова, моего хорошего знакомого по «Гороховцу» начала 60-ых годов. Танки танками, стрельбы стрельбами, а праздновать круглую дату надо. Ребята двинули в казахский посёлок на покупку барана, но совсем нерадушные казахи заломили цену, как за слона. Пришлось задуматься. У моего товарища по Ленинграду Саши Павлухина, зам.директора ВНИИтрансмаш, был «газик» типа козёл, и у нас возникла мысль поискать в горах отару и купить барана у чабана.

Не долго думая, мы втроём двинули в горы. Не прошло и часа, как удалось наткнуться на две огромных отары. Кое- как пробившись сквозь них, обнаружили палаточку с двумя казахами. Оценив нас, они задумались, поболтали на своём казахском и выдали – надо зарезать барана, освежевать, выпотрошить, удалить голову и копыта…

Короче, если взвесить оставшееся и умножить на двойную московскую цену, то вот вам и стоимость одного барана. Причём, наша попытка поторговаться была на корню ими пресечена – это вам не Одесса, здесь действует закон гор. Слава Богу, что собак не натравили. Какая-то особая порода казахов оккупировала эти края. Разворачиваемся и едем обратно. Вне зоны видимости чабанов натыкаемся и вязнем в большущей отаре баранов, кое-как раздвигаем их бампером. Открываю дверцу, высовываюсь и хватаю за шкирятник увесистого барана. Подтаскиваю его к дверце, и вдвоём с Павлухиным перетаскиваем его через меня на заднее сидение в качестве третьего пассажира. Водитель достаёт из-под сидения комбинезон и верёвку, а через пару минут запелёнутый и связанный баран успокаивается.

Отчаявшиеся организаторы юбилея встречали нас восторженно. Недалеко от посёлка в поле всю ночь напролёт шёл пир горой. Кстати, таких великолепных шашлыков я даже на Кавказе не пробовал.

Прошло несколько дней и я вспомнил, что когда мы искали отару то встретили на своём пути фундамент разрушенной кашары, в котором среди обычных серых камней был один, явно смахивающий на яшму. В то время я увлекался поделочными камнями и даже пытался их обрабатывать. Делюсь своими соображениями с Павлухиным. Оказывается он тоже любитель и коллекционер камней. Действительно, откуда в фундаменте цветной камень, его же не привезли с Урала? Значит где-то поблизости есть выход этой породы на поверхность – надо искать.

Работы на полигоне в среднем заканчивались где-то часа в 4- 5 дня, значит до темноты у нас часика три получается. В этот же день по предложению Саши мы поехали в казахский посёлок посоветоваться с мальчишками на предмет, где искать выход «цветнины». Пацаны оказались «детьми своих отцов». Выудить у них ничего не удалось – знают, но не скажут. А если хотите, то покупайте – и один из них достаёт из рваных и грязных штанов большой, с указательный палец, чистейший кристалл турмалина. На вопрос за сколько он готов его продать, получаем ответ – за автомат с патронами. Этот турмалин стоит нескольких ящиков с автоматами, но у нас и одного нет. Сейчас бы мы добыли любой автомат, а тогда за потерянную на стрельбах гильзу можно было получить срок. В расстроенных чувствах мы вернулись в гостиницу.

На следующий день взяли сами у себя «отгул» и с утра поехали в горы искать выход породы. Особенно далеко ехать было не надо. Стрельбовое поле вплотную примыкало к горам, т.е. стрелять приходилось прямо в подножье горы. А там, где поле кончалось, в горы вела похожая на дорогу расселина, по которой автомобиль мог подняться достаточно высоко. Оставив машину мы блуждали по окресностям, стараясь забраться, как можно выше. Исследуя одну из скал, я заметил что-то похожее на вход в пещеру и зашёл в него. Внутри оказалось помещение метра три в длину, шириною и высотою по два метра. В связи с тем, что высота входа была чуть выше пояса, пришлось нагибаться, и внутри было темно. Зайдя туда, я остановился и когда глаза стали немножко различать окружающее, увидел у стены, как мне показалось, красноватый камень. Нагнулся. Протянул к камню руку и услышал шелестяще-свистящий тихий звук.

Отдёрнул руку, и сделал паузу. Повторно протянул руку к камню - звук повторился.

Странно.. Повторил ещё разок – звук опять прозвучал. Меня это очень заинтересовало.

Какое-то странное явление - какое бы я движение рукой не делал, раздавался тихий звук.

Что-то вроде эха, от воздуха раздвигающегося моей рукой.

Выбираюсь из пещерки и подзываю Павлухина. Рассказываю ему о звуковом феномене. Он заинтересовался. Входим в пещеру, я впереди. Наклоняюсь перед камнем, двигаю рукою – звук. Повторяю опыт несколько раз. И тут присмотревшись вижу…, стоя буквально на кончике хвоста, видимо окончательно теряя терпение, шипит прижавшись к стене 60-сантиметровая змейка. Мало того, что один идиот над нею издевался, он ещё привёл второго. Ну, сколько раз эту бестолочь можно предупреждать, что укушу в конце концов, если не отстанете. Мы с Сашей задним ходом осторожно выбираемся наружу, а через несколько секунд из пещерки, быстро накручивая кольца появляется серенькая эфочка и устремляется подальше от нас. Павлухин судорожно оглядывается по сторонам, находит камень, но я бросаюсь к нему, чтобы не допустить смертоубийства. Объясняю, что она подарила мне жизнь, вытерпев многочисленные издевательства. Нельзя на благородное отношение к тебе отвечать хамством, тем более булыжником.

Самое интересное, что эфочка открыла нам глаза. Как бывает у нас, во время сбора грибов – достаточно найти первый гриб, как открывается способность видеть остальные.

Так и тут - мы как бы прозрели. Оказывается огромные серые камни, которые нас окружали были в большинстве своём усеяны греющимися на них такого же цвета эфами. Мы же два дурака в лёгких летних кедах топали около часа по этой местности.

Вот после этого и говори, что змея дъявольскоё создание.

А может быть это была плата за то, что я с раннего детства, которое прошло в Узбекистане, хорошо относился к змеям, а полозы и ужи, хоть они и не змеи, были моими друзьями.

Может быть…

P.S. Камни мы всё же нашли и в большом количестве. Особенно мне понравилась яшма густого красного цвета с металлическими прожилками. Небольшой кусочек я отполировал и показал на выставке поделок из камня специалисту. Тот бросив взгляд на камень, подозвал товарища. Посовещавшись они задали мне вопрос о месте нахождения этого образца. Я на всякий случай схитрил, сказав, что нашёл на железнодорожной насыпи здесь под Москвой. Они покачали головами и выдали: « Похоже, что это из уранового рудника…, будь осторожен». На следующий день я с оказией передал в Отар Павлухину записку об услышанном, и через пару недель тоже с оказией получил ответ. В нём говорилось, чтобы я не волновался: озеро с пляжем и грибочками- это место, где раньше был урановый рудник. В гостинице, где я жил, дозиметр показал фон в пять раз больше, чем излучают мои «яшмы», а в горах, где мы выламывали эту породу – намного больше, чем в гостинице. И вообще – твои любимые змеи живут там тысячи лет и им хоть бы хны! Так, что – будь здоров и не бери в голову.
И я не беру. К тому же у меня давно есть с чем сравнить Отар - буквально через четыре года пришлось познакомился с Чернобылем. Отар по сравнению с ним – райские кущи
Но это, как говорится, совсем другая история…и без шашлыков.
Поэтому я просто прилагаю несколько фото и пару документов.

9.42. Экзамен подлецу

Мне никогда не нравились признанные авторитеты, особенно, когда их величали словами: видный, известный, признанный, знаменитый, выдающийся и т.п. - большинство из них возносилась на Олимп или людьми, не разбирающимися в их конкретных деяниях, или профессиональными лизоблюдами. Были конечно и случаи, и их немало, когда эти «личности», силовым методом заставляли подчинённых сооружать им пьедесталы. Поэтому считаю, что только около 10%, а может быть и меньше, достойны таких эпитетов. Для всех остальных в русском языке существует очень точное слово – пресловутый. А звания, награды, раздутая известность - это не их заслуга, а очень талантливых людей, которых в принципе «повышать нельзя - ведь за кульманом кто-то должен работать»( Ж.Я.Котин). Так в ОКБТ «Кировского завода» «засыхали» на должностях не выше старшего или ведущего инженера таланты от Бога. В их число входил Лев Израилевич Горлицкий, дослужившийся за 23 года до должности ведущего инженера и с этой должности ушедший на пенсию. А до того, как попал в ОКБТ он был Главным конструктором Уралмаша, дважды лауреатом Сталинских премий 1-ой степени и т.д. Горе этого человека заключалось в том, что в нём полностью отсутствовали наглость и скотство, а самое главное - он не мог жить без кульмана. Такие примеры бесчисленны.

Я не буду рассказывать, как на меня свалилась ко всему прочему дополнительная работа – стать ответственным за изобретательство и рационализацию отрасли, что практически полностью на какое-то время лишило меня личной жизни.

«Гении» изобретательства «попёрли» на меня со всех наших предприятий, а кроме них ещё какие-то пожарники, пенсионеры, железнодорожники, трактористы и просто умалишённые с предложениями новых конструкций бронетехники и её содержимого. Большинство из них, получив от меня мягкие ответы о невозможности применения их грандиозных идей, тут же писали лично Брежневу, Косыгину и Андропову, что в Миноборонпроме сидит враг народа по фамилии Мироненко, и с ним надо немедленно расправиться. Из ЦК КПСС, Совета Министров и КГБ приходили соответствующие поручения в 10-дневный срок - доложить!

Причём не просто так, а с подключением отраслевых институтов и КБ !!! Идиотизм !!!!

Чертёжно-техническая документация практически на 100% представляла из себя тетрадный листок, но к этому листку крепилось скрепкой поручение Высшего Органа…

Я на своей шкуре испытал ситуацию 1937-38 гг. – сколько у нас было тогда откровенных сволочей, унёсших тысячи человеческих жизней!

Вроде бы через 35 лет их должно стать намного меньше – ан нет ! В нашей стране они размножаются простым делением. Если есть возможность сожрать человека, то будь здоров - было бы за что зацепиться.

Только через несколько лет я понял какую неоценимую пользу мне принесла эта работа, ведь танк – это корпус, ходовая часть, дизельные, газотурбинные и пр. двигатели, сложнейшая электроника, гидравлика, оптика, пушки , пулемёты, лазеры, ночная техника и т.д. и т.п. Во всём этом надо досконально разбираться, чтобы дискутировать не только с идиотами, но и с техничеки грамотными товарищами, которые направляют тебе предложения по совершенствованию всего вышеперечисленного.

Чтобы как-то справляться с этим «навалом» мне приходилось изучать присланные материалы в метро, автомашинах, поездах, в командировках и дома – суток не хватало.

А теперь о том, что я хотел вам рассказать.

У нас шёл ремонт, поэтому пришлось использовать любое свободное пространство.

В данном случае этим пространством оказалась 30-метровая комната, в которую нас набилось 14 человек. И вот в этот кабинет врывается главный инженер ленинградского ВНИИтрансмаша Анатолий Яковлевич Беляков. Обнаружив меня, сразу же с порога пошёл в психическую атаку. Совершенно не стесняясь присутствующих, он заявил, что пришло время присвоить ему звание Заслуженного изобретателя СССР.

Я робко спросил – может быть РСФСР, - нет СССР ! Ведь у него около 150 авторских свидетельств и больше 350 рационализаторских предложений. Я опять робко:
- Когда же ты успевал заниматься своей основной деятельностью?
- Шутки не к месту, у меня мало времени. Держи этот пакет, там копии документов, а вот бумага с текстом обращения вашей конторы о присуждении мне этого звания. Ты подправь, как надо, а я пойду завизирую у начальника Главка. Дальше будешь оформлять сам.

Я знал, что он беспросветный хам, но такого.. да ещё в присутствии десятка людей…

Мгновенно сработала черепная коробка:
- Оставляй, Анатолий Яковлевич.
- Ты только не затягивай!
- Ну, это как получится. У мея через два дня срок сдачи в ЦК проекта постановления о производстве танка, а там надо ещё досогласовывать кучу приложений.
- Это твои проблемы, а мне надо сегодня.
- А уж это твои проблемы!

Через 20 минут меня вызывает начальник главка В.Я.Нежлукто:
- Юра, ты чего обижаешь Белякова?
- Валентин Яковлевич, эта скотина постоянно срывает нам все показатели.

ВНИИТМ, основной «поставщик» главку изобретений и рацпредложений, буксует из-за этого типа. Он не утверждает ни одного предложения, пока его фамилия не будет фигурировать в числе авторов. Вы несколько лет были главным конструктором «Турбинки» на Кировском заводе – много у Вас авторских на изобретения?
- Ну, 10-12 …
- А у него больше 150! И рацух под 300! Нашёл кормушку!
- Слушай, давай не раздувать скандал. Это их внутреннее дело…, разберутся.
- Только через мой труп!
- Ну, если это тебе надо, то через твой…(смеётся). Иди у меня мало времени.
- А если я для начала через час предоставлю Вам десятка полтора трупов…Будете шагать…
- Попытайся… (хохочет).

Выхожу в коридор – у окна стоит Беляков. Захожу к себе. Спрашиваю публику – каково впечатление от Белякова. Все, как один, поддерживают меня, мол такой нечисти они не видели. Рассказываю им план моих действий. Все хотят присутствовать. Прошу их слегка потесниться, т.к. позову до кучи ребят из Управления опытных работ и других главков. Надо создать рабочую обстановку и ни в коем случае не «обращать внимание» на наш с Беляковым разговор.

Итак, аудитория в сборе. Иду к Белякову. Приглашаю его в «мой кабинет». Усаживаю напротив себя и начинаю представление. Расчёт на то, что у паталогических подлецов и хамов эти качества заполняют в черепной коробке часть ума и сообразительности.

Открываю пакет с «авторскими». Бегло просматриваю изобретения. Беляков смотрит в окно. Согласно предварительной договорённости раздаётся телефонный звонок из приёмной зам.министра Воронина – меня срочно вызывают к нему (у Белякова слух прекрасный).

Извиняюсь. Он машет рукой, мол иди. Проигрываю в уме вопросы, которые я должен ему задать по возвращении. Возвращаюсь и с угрюмым видом говорю, что получил задание к приезду Воронина через пару часов подготовить справку по вопросам, в которых я ноль. Может быть он мне что-нибудь подскажет. Называю вопрос по тандемным снарядам.

Он говорит, что это не его специализация. Вопрос об активной защите - морщится.

Вопрос о лазерном дальномере – это не специализация ВНИИТМ. Я возражаю, мол у твоего коллеги Вячеслав Яковлевича кто-то в отделах пытается этим заниматься.

Ответ – позвони Славке.

С безнадёжным видом задаю ещё пару вопросов – он морщится.

И здесь меня прорывает:
- Что ж ты, великий изобретатель всего перечисенного, запамятовал о своих творениях?! То это не твоя специализация, то это не имеет отношения к ВНИИТМ, то об этом у тебя вообще никаких понятий!
Раздаётся дружный хохот. Но Беляков держится.
-У меня столько изобретений, что я имею право кое-что забыть.
- Ах, кое-что? Это твои изобретения из прошлого года! Я специально собрал главных специалистов из разных подразделений Министерства. Представить их тебе?
- Или я продолжу экзамен? Все они, как один будут с удовольствием присутствовать в суде и вспоминать там о твоей энциклопедичности. Гений, ты наш!

Итак, единственное, чем я могу тебе помочь – это посоветовать по приезде в Ленинград сжечь подлинники того, что ты мне приволок, прекратить влезать в авторские коллективы и навсегда забыть дорогу в 7 Главное управление! Понял?! Собирай свои манатки, главный инженер и… Лицо его стало свекольного цвета, он схватил, как говорят в Одессе, свои «бебихи» и вылетел в коридор. Кто-то сказал, что он сейчас умрёт от инфаркта. На что другие почти дружно выдали – это его проблемы.

P.S. В.Я.Нежлукто, которому кто-то из присутствующих доложил о моём спектакле, посмеялся и сказал: « Опасайтесь Юрия Михайловича. Он хотел заставить меня перешагивать через ваши трупы. Хотя нашёл выход, злыдень, – заставил Белякова перешагнуть через свой собственный».

9.43. Александр Эммануилович Нудельман

Хочется вспомнить о прекрасном человеке Александре Эммануиловиче Нудельмане – начальнике и главном конструкторе Московского КБ точного машиностроения. Он один из немногих главных конструкторов, который безусловно заслужил две Золотые Звезды Героя Соцтруда и при этом навсегда остался в памяти всех, кто хотя бы один раз сталкивался с ним по работе и в жизни. Очень порядочный и приятный в общении человек, обладавший каким-то необыкновенно тонким юмором.

Познакомился я с ним в 1961 году. Ему в то время было 49 лет. 1991 год. Самое интересное, что только в 1982 году, когда ему присвоили звание Дважды Героя Соцтруда и установили бронзовый бюст в Одессе, я узнал, что он стопроцентный одессит, к тому же «Почётный гражданин города Одесса», как и Дюк Ришелье.

В предыдущих рассказах, вспоминая испытания в «Гороховце», я эпизодически, но всё же рассказывал о нудельмановцах, о порядке, существовавшем в их коллективе, о добрых взаимоотношениях. В других коллективах, включая наш, довольно резко чувствовалось различие между интеллигенцией и рабочими. Интеллигенция старалась как-то поменьше контактировать с рабочими, а если уж приходилось, то только в полукомандных тонах – надо сделать то-то, сделать так-то и обязательно тогда-то. Проработав первые полгода с нудельмановцами, я не мог отличить среди них инженера от рабочего.

Все прекрасно одеты. Каждый знает, что ему нужно делать, и делает это на совесть.

Никаких указаний, понуканий, возмущений – все заняты общим делом. И если надо, то круглосуточно. Создавалось впечатление, что они получают колоссальное удовольствие от общения друг с другом. И так на протяжении многих лет.

Единственно, кто действительно выделялся из «общей массы» - это были заместители Нудельмана Евгений Александрович Рачицкий и Владимир Серафимович Вишневский. «Выделение» это заключалось в том, что им приходилось присутствовать на совещаниях представителей наших предприятий и принимать соответствующие решения.

Во всём этом несомненная заслуга Александра Эммануиловича.

Как-то на совещании с высокопоставленными военными Ж.Я.Котин позволил себе, мягко говоря, не очень дружественно и достаточно резко высказаться о работе фирмы Нудельмана. Нудельман при этом присутствовал. Обвинения были необъективными, вина в основном лежала на нашем предприятии. Я сидел напротив Александра Эммануиловича – он даже бровью не повёл. Но Котину тут же досталось. Тридцатилетний Женя Рачицкий, не обращая внимание на генерал-полковничьи погоны, лампасы, звезду Героя и родственные связи с Климом Ворошиловым, так отстегал зарвавшегося генерала, что тот замолк до конца совещания. После совещания я обратился к Нудельману с каким-то вопросом, он обстоятельно мне стал отвечать, но подошедший Котин прервал его:

- Александр Эммануилович, твой Рачицкий по-хамски наговорил мне кучу гадостей, да ещё в присутствии военных. Как ты мог такое допустить?
- Жозеф Яковлевич, дорогой, я же не могу себе позволить сказать грубое слово в твой адрес. А Женьке по молодости прощается - ты же видел, что генералы его словам почти никакого значения не придали.

Котин что-то буркнул, и не дав нам договорить, приказал мне идти за ним.

Июль месяц, жара, гнус, мокрец, комары, оводы – хоть на улицу не вылезай. Водитель Вася Пугин «катает» нудельмановского наводчика Толю Шарова на танке объект 287.

Сложная конструкция замка у бронекрышки люка наводчика не поддаётся исправлению в полигонных условиях – люк если закрывается, то «навсегда». Приходится ездить с полуоткрытым люком. Гнус и всякая другая мерзость привыкли к танку и лезут во все щели. Грызут! Мокрый от жары и искуссанный гнусом, в лабораторию, где мы изучаем осциллограммы, вваливается Толик Шаров и опорожняет графин с водой. Минуты через три он тяжело поднимается со стула и уходит продолжать тренировочную езду. Спрашиваю Александра Эммануиловича:
- Сколько получает наводчик за свой каторжный труд?
- У него среднетехническое образование, а должность старшего инженера.
- А почему-бы его не посадить на рабочую сетку. Получал бы больше.
- Молодой, хочется быть старшим инженером. Он парень холостой. Кстати, Юрий Михайлович, нельзя ли мне как-нибудь прокатиться на танке? А то скоро уезжать, а я ни разу в жизни не был в танке.
- В любой удобный для Вас момент, хоть сейчас.
- Сейчас не надо – слишком много посторонних людей. Может быть, когда все уедут обедать…
- Нет вопросов, Александр Эммануилович.

Перед обедом я рассказал Василию о просьбе Нудельмана и попросил приготовить чистый комбинезон и шлемофон. Обед в командировке дело святое, и через полчаса на полигоне кроме нас троих никого не осталось – все укатили в столовую за 18 км.

В танке только два посадочных места, так что Вася с Нудельманом поехали, а я залез на крышу лабораторного блиндажа и стал наблюдать. Вскоре они подъехали к лесу и скрылись из вида. Прошло около получаса, танка не видно. Видимо они вышли на трассу, а она около 15 км. Проходит час – появляются, подъезжают и останавливаются.

Я влезаю на танк и заглядываю в люк Нудельмана.
- Какие ощущения Александр Эммануилович?
- Прекрасно! Мы даже в лесу остановились и пособирали грибы. Смотрите Юрий Михайлович, какие боровики, как булыжники тяжёлые. Вы не возражаете, если мы ещё полчасика покатаемся?
- Да ради Бога! У Вас в распоряжении, как минимум час. Следите только за люком, чтобы не захлопнулся, и большая просьба – оденьте пожалуйста шлемофон, - мало ли что.

Спускаюсь в блиндаж. Там прохладно и самое главное - нет гнуса. Не проходит и десяти минут, как слышится рёв танка. Выхожу на поверхность, первое, что бросается в глаза – это закрытый правый люк командира танка, где сидит Нудельман.

Горе! Ермаков с его отмычкой появится через час. Ему для демонтажа правого триплекса потребуется не менее получаса. Затем практически вслепую через образовавшееся отверстие в толстенной броне придётся ковырять своей кривой отмычкой, поминая всех святых и Господа Бога. Эта процедура займёт тоже не менее получаса. Короче, бедному Нудельману придётся в замкнутом душном и жарком пространстве сидеть часа два с гаком и при этом в обязательном порядке выслушивать проклятия Виктора в адреса конструкторов и их родственников. Мало того, вокруг танка соберётся ещё толпа зевак… Решение одно – чтобы не подводить Нудельмана, - надо отогнать танк к лесу, и процедуру вызволения главного конструктора производить там без свидетелей. Сообщаю своё предложение «заинтересованным лицам». Они соглашаются и трогаются к лесу. Сам же я вскакиваю в «газик» и мчусь в Смолино, где расположена столовая, чтобы поскорее перехватить Виктора Ермакова и доставить его к танку.

Мне повезло, Виктора я поймал у гостиницы. Десять минут ушло на выклянчивание двух бутылок «Боржоми» из холодильника и упаковывание их в ватник с сухим льдом.

На обратном пути не повезло – прокол колеса. На замену потребовалось время. Наконец мы подъезжаем к танку и Виктор начинает «взывать» к Богу.

Между водительским местом и местом командира расположен огромный прицел-дальномер - прибор наведения ракеты, и только под ним есть 15-ти сантиметровый просвет, через который можно просунуть руку с бутылкой холодного Боржоми, что я и делаю. Сделав пару глотков, Нудельман обрёл дар речи:
- Юрий Михайлович, спасибо большое. Простите меня за беспокойство, такой уж я невезучий человек. Вы мне не подскажете, как расстегнуть ремешки у шлемофона, которые прижимают ларингофоны к горлу. Не могу сообразить…

Я объясняю ему. У него ничего не получается. Минут 20 ушло на процедуру расстёгивания. Наконец это удалось. Я сижу на месте водителя, люк не закрываю, чтобы мой сосед получал хотя бы небольшую порцию свежего воздуха. Мало того, что на его месте полностью отсутствует циркуляция воздуха, ему ещё приходится сидеть в три погибели, потому что над его головой Виктор ковыряет отмычкой… Но всё когда-нибудь в конце концов кончается. Раздаётся щелчок и торсион приподнимает вверх тяжеленную крышку люка – Нудельман свободен! Вылезаю из своего люка и помогаю Александру Эммануиловичу выбраться из своего. Втроём снимаем его с танка и усаживаем на огромный ствол лежащего дерева. Он буквально без сил. Мало того, на шее у него кровоподтёк. Оказывается, когда он затягивал на шее ремешки ларингофонов, то защимил замочком кожу. И всё время пока я ездил в Смолино, возвращался и т.д. он эту боль безропотно терпел. Достаю вторую бутылку Боржоми … Он первый раз за всё это время улыбнулся и попросил – можно ли хоть горсточкой этой холодной воды протереть лицо.

Пугин полез в танк и принёс канистрочку воды. Она почти горячая, но вода. Полили главному на руки, он плеснул ею на голову…

Вася Пугин нашёл для остановки танка очень удачное место – пригорок, хорошо обдуваемый ветерком и здоровенное дерево, на котором хорошо сидеть. Ветер сдувает всю кусачую мразь – курорт одним словом. Самое интересное, что пока я «ублажал» в танке Нудельмана, а Виктор ковырялся своею отмычкой в замке, Вася Пугин обегал окрестности и приволок ещё штук 15 пузатых боровиков, так что вечером, когда мы провожали Нудельмана в Москву, ему была вручена сетка, набитая грибами.

Прошло много лет и в 1987 году, когда он перешёл на работу в наше Министерство, при встрече со мною в приёмной Министра он рассказал присутствующим про историю с танком, шлемофоном, Боржоми и грибами. Присутствующие ахали, а я заработал очередной плюсик..

P.S. Через неделю после освоения Нудельманом танка, пришло сообщение о значительном повышении зарплаты наводчику Толику Шарову и выделении ему в подмосковном городе Климовске однокомнатной квартиры. Причину случившегося знали только два водителя и я, но у нас был «железный закон» - не болтать. Теперь же я имею полное право поведать историю, рассказанную самим Александром Эммануиловичем, добавив к ней свои «лирические» отступления.

9.44. Дипломатия с самогоном «царского» разлива

У меня был приятель Колька, с которым мы познакомились в Гороховце при «неоднозначных» обстоятельсявах. Работал он в ЦНИИ автоматики и гидравлики старшим техником. Был очень резким в общении и его не любили. Как мне кажется всему виною был его рост – не выше 1,55м. Но несмотря на свой мерзопакостный характер, это был добрый, хлебосольный человек, жаль, что об этих его положительных качествах знали немногие. Как всегда бывает, нужна могучая встряска, чтобы человек изменился в лучшую сторону. Такая «встряска» произошла. Мы «кировчаане», а не Колькины коллеги по ЦНИИ АГ, вытащили его на свободу – вместо 8 лет заключения он получил 2 года «условно».

Это положительно повлияло на его дальнейшую судьбу.

Он окончил институт, женился, вырастил двух дочерей и даже несколько лет поработал в моём отделе. У него были прекрасные математические способности, он отлично рисовал маслом и акварелью, но где-то ближе к 40 годам обзавёлся очередным хобби – изготовлением самогона. И как всегда занялся этим делом очень добросовестно. Соорудив по своим чертежам самогонный аппарат, он путём многочисленной перегонки и соблюдения только ему известных температурных режимов, изготавливал такой нектар, с которым не могла сравниться ни одна выпускающаяся в мире водка. Мало того, он где-то раздобыл уникальные бутылки времён Екатерины Великой с выдавленными вензелями, коронами и прочим.

Бутылки были ёмкостью не менее 0,8 литра, после наполнения в них опускались 2-3 пшеничных колоска. Всё это закупоривалось настоящей пробкой, сверху заливалось сургучём, и в довершение всего на сургуче ставилась печать с двухглавым орлом. Печать вырезал сам Колька. Если крепость нашей водки едва дотягивала до 40%, то Колькина перетягивала за 50.

Не знаю, что он туда добавлял, но она имела приятный вкус и крепость абсолютно не чувствовалась.

Теперь после этой увертюры перехожу к тому, что я хотел пересказать со слов его брата.

Колькин родной старший брат, волейболист мастер спорта, занимал очень высокую должность в Центральном комитете профсоюзов, он был начальником Управления по спортивным связям с заграницей. Если учесть, что в Советском Союзе почти все спортивные общества кроме ЦСКА и Динамо, были профсоюзными, и все эти общества доставляли из за рубежа каждый год столько же наград, сколько за 10 лет современная Россия, можно себе представить какая ответственность лежала на Геннадии Николаевиче.

Итак, он собирается в очередлную командировку. Предстоит встреча с президентом швейцарского спортивного союза – мультимиллионером преклонного возраста. В целях экономии времени и средств, Геннадий попросил брата презентовать ему пару бутылок «царской» водки. Колька выдал брату пару бутылок, но с условием вернуть их после использования на Родину. В то время наша держава не очень баловала руководство зарубежных спортивных союзов приличными подарками – в лучшем случае горсть значков и несколько вымпелочков.

Геннадий Николаевич, как профессиональный дипломат, кое-что выяснил о миллионере. Оказалось, что у него с младых лет существует неизменное хобби – пристрастие к крепким напиткам. Причём, имея неограниченные возможности приобретать всё, что выпускается с «градусом» в мире, он стал самым образованным человеком в этой области, перепробовав буквально всё.

Гена принимает решение попытаться презентовать Колькины бутылки президенту. Надо отдать должное младшему брату, он практически сохранил 200-летнюю пылевую «патину» на бутылках, и они имели соответствующий древний вид.

Большой зал. Круглый стол, за которым разместились ответственные лица. Президент произносит краткую вступительную речь и предоставляет слово Геннадию Николаевичу.

Далее я постараюсь излагать рассказ его словами, произнесёнными во время празднования Колькиного 40-летия в сауне на базе московского «Спартака».

Я молча поднимаюсь со своего места, направляюсь с бутылками к президенту, ставлю перед ним на стол «царские» бутылки, делаю шаг назад и останавливаюсь.
- Это мне?
- Вам, господин президент! Просьба найти время и вынести Ваш вердикт.

За столом воцарилась гробовая тишина. Все ждали реакции хозяина. И она последовала немедленно. Он аккуратно, как нечто драгоценное взял одну из бутылок и стал внимательно её рассматривать. Совершенно не обращая внимания на окружающих, и перепачкав руки «патиной», смотрел на неё снизу и сверху. Ставил на стол, наблюдал за нею издали, затем опять брал в руки. Нежно проводил пальцем по патине, нюхал палец и тихо улыбался

Это продолжалось довольно долго. Я не знал, что делать и переминался с ноги на ногу.

Наконец, взяв обе бутылки в руки, он встал: «Господа, я считаю необходимым немного изменить порядок нашей встречи. Мы совсем не подумали о том, что нашим советским друзьям пришлось несколько часов провести в воздухе, и заставили их явиться прямо с корабля на бал. Это нехорошо. Предлагаю начать наше общение с хорошего обеда, в процессе которого мы можем предварительно, а может быть и окончательно решить все заплпнированные вопросы. Прошу высказаться ».

Стол одобрительно загудел, а я поклоном подтвердил своё согласие. Был объявлен перерыв и президент пригласил меня в свой кабинет. Я понимал, что мой презент явился для очень пожилого и обеспеченного человека лучом света в тёмном царстве. Пришлось отвечать на вопросы – откуда, где и как?

Ничего не оставалось, как отвечать односложно: есть друзья в Органах, в их подчинении находится бывшее царское хранилище, и они в порядке исключения презентовали мне два экземпляра с условием возврата пустой тары, т.к.каждая бутылка на строгом учёте. А пустая она или полная – это их проблемы. У них есть большой опыт решения любых проблем.

Президент остался доволен моими ответами. Больше всего его поразила дата – 1776 год.

Я, вспомнив Колькины рассказы, доложил ему, что это расцвет царствования Екатерины Великой – он даже внешне помолодел.

Не буду рассказывать о застолье (Екатерина Вторая бы позавидовала). Не помню, как и когда меня доставили в гостиницу. Утром, еле поднявшись с кровати, я обнаружил в холодильнике скатерть самобранку, к тому же мне позвонили и сообщили, что несут горячий завтрак. Часам к 12, когда я более или менее пришёл в себя, раздался ещё один телефонный звонок – это звонили люди президента и просили их принять.

Через несколько минут трое представительных мужчин уже сидели напротив меня с кислыми физиономиями. По просьбе президента они приехали за мною. Он очень плох, но настоятельно просит к нему приехать.

Ну, вот достукался с Колькиным самогоном – угробил старика. А если ещё узнают, что поил президента самогоном под видом екатерининской водки, то не только погонят с работы, но могут ещё и посадить… С тяжёлым чувством вхожу в президентские покои. На огромной кровати на высоких подушках полусидя лежит совершенно бледный старик. Со скорбным видом подхожу поближе что-то говорю и кланяюсь. Он открывает глаза. Увидев меня, пытается улыбнуться – это вселяет маленькую надежду.

- Дорогой, Геннадий Николаевич, я тут немножко расклеился – это пройдёт. Вы сегодня улетаете?
- Заставляет суровая необходимость. Но с очень тяжёлым чувством господин президент.

Я считаю виновником случившегося с Вами только себя и в полной растерянности.
- Каким ещё виновником! Вы доставили мне несравненное удовольствие - за всю свою долгую жизнь я не пробовал ничего подобного и при этом ощущал себя в компании Екатерины Великой и графа Потёмкина. Мне доложили, что через несколько часов у Вас самолёт, и я набрался смелости обратиться с большой просьбой. Если вам когда-нибудь удасться выпросить хотя бы одну такую же бутылочку и переслать её мне, считайте, что я Ваш вечный должник. Я заверил его, что сделаю всё возможное и невозможное, вплоть до подкопа в царское хранилище, но просьбу глубоко уважаемого мною человека выполню. Мы очень тепло расстались, и я возвраптился в Москву с двумя пустыми Колькиными бутылками и чемоданом, битком набитым швейцарскими презентами.

P.S. Колька, конечно, матерился и не хотел, чтобы пустые бутылки остались в Швейцарии, но каждый год я его уговаривал на отправку президенту одной штуки к Рождеству. К моему горю мне удалось отправить только три бутылки, т.к. через три года президент скончался. Об этом я узнал получив посылку из Швейцарии с тремя пустыми бутылками и сопроводительным письмом с последней волей президента. Бывают же порядочные мультимиллионеры, жалко, что только не у нас.

9.45. У буфета ЦК КПСС

В 1971 году меня и моего коллегу двигателиста Олега Пыжонкова вызывают на Старую площадь для собеседования на предмет исполнения обязанностей инструктора Отдела оборонной промышленности ЦК КПСС. Дело в том, что штатный инструктор Владимир Иванович Подрезов впервые за несколько лет получил возможность использовать месячный отпуск, и мы вдвоём должны были заменить его на время отсутствия. Собеседование заняло не более нескольких секунд. Нас привели в кабинет заведующего отделом Ивана Дмитриевича Сербина, и едва мы произнесли «здра…» - получили ответ: « Идите работать!». К этим словам была приобщена соответствующая не очень литературная фраза, так что мы пулей покинули кабинет.

Заместитель Сербина Игорь Фёдорович Дмитриев расшифровал слова своего начальника: « Вы ему понравились, тем более, что ваши объективки он прочел».

Наш кабинет располагался на 10 этаже. Рабочий день начинался с того, что к нам приходила женщина и приносила штук 15 различных газет, затем входила другая и меняла наш сифон на другой, полностью заправленный газированной водой. Мы добросовестно старались, как можно быстрее опорожнить этот сифон, но не успевали – раздавался стук в дверь, появлялась хозяйка и меняла недопитый сифон на полный.

Непосредственным нашим начальником был Дмиитриев.

В первые две недели мы не получали практически никаких заданий, читали газеты, пили воду и осваивали буфет. Вдвоём мы туда ходили только в обед. А вот поодиночке посещали его по несколько раз в день. Особенно часто это делал Олег.

Он от безделья даже вёл ежедневную «таблицу посещений», в которой я постоянно проигрывал – в среднем со счётом 3: 8.

В конце концов мне стало неудобно появляться с ним в буфете, т.к. буфетчицы над Олегом откровенно посмеивались и называли – «наш проголодавшийся». Как я не пытался его пристыдить – ничего не получалось. Он любил вкусно поесть, а поесть там было что. Прилагаю к рассказу прихваченное на память «Меню буфета 27.01.1971 ». Если учесть, что наши зарплаты составляли тогда по 220 руб. в месяц, то несмотря на 10% -ю «буфетную» наценку, отказать себе в максимальном выборе «блюд» было не легко…

Наш двухнедельный отпуск неожиданно прервался Дмитриевым. Оказывается через 5 дней ожидается приезд двух главных конструкторов Н.С.Попова и С.П. Изотова, которых Секретарь ЦК КПСС И.Ф. Устинов вызвал для «разбора полётов». Он решил разобраться в причинах срыва сроков создания танка с газотурбинным двигателем и «активизировать» эти работы.

Попов обвиняет Изотова, Изотов – Попова, а воз и ныне там…

Нам поручается подготовить Д.Ф. Устинову объективную справку о ходе этих работ и «обозначить виновных». Справка должна быть готова через 3 дня – времени более чем достаточно.

В отличие от работников ЦК и Совмина я и Олег никогда не пользовались официальными материалами, исходившими от руководителей предприятий. У нас были «доверительные каналы», которые нам давали честную и объективную информацию – это были наши друзья по жизни и работе, а также лица отрицательно относившиеся к деятельности своих руководителей на местах. Сравнительный анализ этой информации давал истиное состояние работ. Доверительную информацию мы обновляли ежедневно.

Короче говоря, черновик справки был готов у меня через два часа и можно было отдать его в печать, если бы у Олега не возник вопрос – а кто нам платит зарплату?

Как не крути, но зарплату мы получали в Миноборонпроме. А кто такие Попов и Изотов?

Попов – главный конструктор КБ-3 «Кировского завода», т.е какой бы то ни был, но «наш человек». А кто такой Изотов?

Изотов со всех сторон лучше, чем Попов, - отличный мужик и руководитель крупного КБ, но он из Минавиапрома.

Если мы «накатим» на Попова (в принципе-то он и был виновным), то виноватыми окажутся и наши непосредственные начальники, включая министра оборонной промышленности С.А. Зверева.

Ну, а виноватие всех окажемся, конечно, мы – авторы этого «романа».

Вопросик?.. Ещё какой!

К тому же, кто такой Дмитриев? Дмитриев бывший главный конструктор Тульского ЦКБ-14, а Сербин, а Устинов – тоже все «бывшие» Миноборонпромовцы.

Короче, как не крути – во всём должно быть виновато Министерство авиационной промышленности! Так и порешили.

Справка была соответственно подправлена и отпечатана. Однако, ещё пару дней мы ходили с задумчивыми физиономиями, делая вид, что мыслим и сочиняем.

Утром через три дня торжественно приносим Дмитриеву наше сочинение, а спустя час он врывается со скандалом в наш кабинет.

Оказывается, что Устинов ещё вчера на 13.00 сегодняшнего дня вызвал из Ленинграда Попова с Изотовым и министров Зверева с Дементьевым, о чём сообщил только что. Это – первое! А второе – наш опус ни к черту не годится.

В нём мы, мерзавцы, всё изоврали, обвинив во всех смертных грехах авиапром, поэтому справку надо срочно переделать, разделив вину поровну между Поповым и Изотовым!

Срок – полчаса!

Делать нечего, вина за срыв сроков постановления Правительства была поделена пополам, но всё же «чуть» большая часть досталась Минавиапрому.

Ровно через полчаса мы побежали к Дмитриеву относить справку и столкнулись с ним в коридоре. Он схватил её, и не читая понёсся к Устинову.

Прошло около двух часов. Мы не находили себе места.

И несмотря на час «Х», зловредные буфетчицы напрасно ждали Олега – он не приходил. Бедняга сам мучительно ожидал развязки совещания, катастрофически худея у меня на глазах от отсутствия бутербродов с зернистой икрой и севрюги горячего копчения с маринованными грибочками.

И вот пришёл Игорь Федорович. Посмотрев на наши испуганные лица, достал из папки справку, улыбнулся и сказал:
- Негодяи, вы своего добились! Министру Дементьеву и Изотову досталось ! Можете требовать у Зверева с Поповым бутылку.

Тут встрепенулся я:
- А у Вас, Игорь Фёдорович, нельзя?
- А я тут причём?
- Вы же тоже наш, как и бывший министр Оборонпрома Устинов.
- Ах, вот как! Я даже об этом не подумал. Ну, и молодцы же вы!

Не знаю, как с Дмитрия Фёдоровича, но с меня вам бутылка причитается! Жду указаний.

Фактически на этом наша деятельность в ЦК КПСС закончилась.

В остальное время были мелкие поручения, и до выхода из отпуска В.И. Подрезова мы околачивались в основном около буфета и в столовой.

P. S. Прошло несколько недель и на совещании у Министра С.А. Зверева, в котором мы с Пыжонковым присутствовали, Сергей Алексеевич в шутливой форме поведал присутствующим о нашем подвиге в ЦК КПСС.

Оказывается И.Ф. Дмитриев рассказал ему, как мы будучи работниками ЦК КПСС, «героически» спасли Миноборонпром от позора, и «потребовал» у него 3 бутылки хорошего коньяка – две нам и одну ему.

В заключение Министр сказал:
- Дело нашей чести скинуться на эти три бутылки и вручить их в самое ближайшее время бывшим работникам ЦК и их руководителю И.Ф. Дмитриеву!

Присутствующие посмеялись, но на бутылки так и не скинулись.

9.46. Танковый полк

В октябре 1989 года мне поручили «разобраться» с танками и САУ Группы советских войск в Германии. В состав бригады вошли директор СКБ «Турбина» В.М.Коробченко , зам.главного конструктора КБ «Спецмаш» А.А. Дружинин и ещё несколько специалистов. Своей «резиденцией» мы выбрали Вюнсдорф и оттуда делали набеги в Магдебург, Потстам, Галле, Иену, Альтенграбов, Лейпциг, Дрезден и еще в несколько городов, рядом с которыми находились нужные нам войсковые части и заводы.

Сроки работ были сжатые. Рабочий день начинался с восходом солнца и заканчивался не раньше 21.00. От постоянных мотанок вдоль и поперёк ГДР кружилась голова. Однако, даже при таком режиме работы не обошлось без нескольких «запоминающихся» моментах, о которых я и попытаюсь рассказать.

Танковый полк под Дрезденом. Обсуждаем с командиром в его кабинете первоочередные вопросы. За дверью раздаётся какой-то шум, крики, ругань и в кабинет буквально вколачивают растрёпанного ефрейтора. Докладывает майор:

- Товарищ полковник, нашли подлеца, организовавшего воровство и продажу наружных топливных баков. Он признался, что продал их за 50 марок. Адрес немца, купившего их известен. Ваше решение?».

- Ну какое решение? Деньги небось уже проедены и пропиты?
- Так точно!
- Давай адрес, я сейчас туда съезжу. А с ним и с подельниками разберись, как положено.

Остаёмся в кабинете вдвоём. Командир говорит, что в последнее время дисциплина резко упала – это результат деятельности Горбачёва и Шеварнадзе. Солдаты прекрасно знают, что творят эти деятели, чувствуют настроение немцев и чем всё это должно закончиться… Чего с них возьмёшь… Надо ехать выкупать баки.

Я прошу Владимира Ивановича взять меня с собою – хочется посмотреть, как живут и чем дышат немцы в провинции. Он соглашается.

Итак, двумя машинами подъезжаем к стандартному двухэтажному каменному дому под черепичной крышей. Хозяин встречает нас на улице, как-будто был осведомлён о нашем приезде. Он сразу же признаётся, что купил два танковых наружных бака у солдат за 50 марок и готов их продать нам за 120. Баки ему не нужны, но он нашёл покупателей, которые предложили ему 110 марок и вечером должны их забрать.

10 марок – это моральный ущерб договорившихся сторон. Полковник безропотно полез в кошелёк, но обнаружил там только 100 марок и несколько пфенингов. Я, не задумываясь, вручил ему недостающую часть. Вот так мы приобрели за 120 немецких марок свои собственные танковые баки. Но на этом события не кончились.

Надо сказать, что общение с Владимиром Ивановичем Власовым было для меня очень полезно во многих вопросах. Я досконально узнал о быте советских солдат и офицеров в ГДР и о многих нюансах жизни местного населения, как мужчин так и женщин. Он был великолепным командиром полка, как говорится, отцом солдат, прекрасно владел немецким языком, да и просто был очень хорошим человеком.

В этот же вечер, часов около 23.00, когда были исчерпаны все запланированные на этот день вопросы, я, пожимая руку командиру полка, вдруг вспомнил, что у меня в кейсе лежат две бутылки водки и «батон» твёрдокопчёной колбасы.

Озвучил содержимое кейса и предложил его «освоить». Никто не возражал.

Командир достал из сейфа четыре стакана, взял из моих рук бутылку немецкого

«Кристалла» с зелёной этикеткой, и перед тем, как разлить содержимое по стаканам, немножко плеснул на стекло, лежащее на письменном столе. Мы не придали этому никакого значения – у каждого свой ритуал, и опрожнили стаканы.

На следующий день в 8.30 встречаемся опять в кабинете командира. Я уже по привычке сажусь справа от него и вижу, что на стекле, прикрывающим стол, блестит невысохшая лужица от вчерашней водки. Владимир Иванович перехватил мой удивлённый взгляд и ничего не говоря, достал перочинный нож. Посмотрев пару секунд в упор на меня, он стал эту лужицу «подковыривать» ножом… Затем, ухватившись пальцами за край, отодрал её от стекла и вручил мне. Лужица размером с тетрадный лист была абсолютно прозрачна и вела себя, как жёсткий целлофан. Не знаю, что у меня было написано на лице, но у всех моих вчерашних собутыльников вытянулись физиономии. Не дожидаясь вопросов Владимир Иванович сказал, что советский желудок элементарно справляется с этим целлофаном при умеренном и не очень частом его употреблении. Проверено многолетней практикой и волноваться нет никаких причин. Это нас успокоило, но в дальнейшем и на всякий случай мы старались приобретать в военторгах нашу родную «Столичную».

В этот же день, но чуть позже, когда в кабинете остались командир, я и Дружинин, раздался телефонный звонок. Звонили с проходной. Командир дал разрешение «пропустить её с сопровождающим» и обратился к нам: «Сейчас будет разговор с местной девушкой, её в очередной раз обидел кто-то из солдат. Прошу вас делать серьёзный вид, ни в коем случае не улыбаться, как бы занимаясь своим делом. Договорились?». Мы, конечно, поклялись вести себя очень серьёзно…

Вошла симпатичная девушка лет 20-и, и наш командир стал общаться с нею на немецком языке. Абсолютно мирный и даже какой-то доверительный разговор продолжался минут 15-20. После чего Владимир Иванович дал ей какие-то деньги, а в ответ она попыталась передать ему какой-то пакет, но он интеллигентно вернул его ей, встал из-за стола и проводил к выходу. Мы всё это время ничего не могли понять, но сидели с совершенно безразличными лицами. Когда же уходя, она с нами попрощалась, мы тоже чего-то пробормотали и даже привстали. Итак, командир возвращается на своё место и рассказывает о своём разговоре.

С девушкой он встречается второй раз. Причина первой встречи повторилась. Какой-то очередной солдатик, несмотря на отсутствие у неё особого желания, вступил с нею в половую связь. Всё вроде бы было относительно терпимо, но толи торопясь, толи по какой-то иной причине он порвал ей нижнее бельё. Это форменное безобразие! Девушек в городке во много раз меньше, чем солдат в полку, и если каждый будет рвать и портить бельё, то разве на них напасёшься. Она попросила солдата оплатить покупку нового белья, но у него совсем нет денег… А рваное бельё она принесла сюда в пакете – его же нельзя носить! Прошлый раз пришлось, извинившись за солдата, дать ей 30 марок, сейчас же ущерб был значительно меньше и она попросила всего 25. Слушая командира, Саша Дружинин аж подвывал:
- Владимир Иванович, так это золото, а не девица! Я бы её расцеловал! Надо же какая честность и самообладание! Если бы наши русские бабы так себя вели! А то, как что не так – так в суд! Надо срочно обменять всех наших на немок!

Гедеэровская марка – это наши 30 копеек! А девка-то какая симпатичная!

Еле его уняли.

Вечером следующего дня мы оказались в очень симпатичном гаштете, где сдвинув столы решили отпраздновать завершение работ в полку.

За импровизированный стол уселось человек 20 – все в гражданской одежде. Свободными остались только около 5 столиков, которые оккупировала местная публика. Им понравилась наша идея, и они тоже сдвинули столы в один и расселись по обе стороны. Если наш стол ломился от кружек с пивом и бутылок со спиртным, то у немцев кроме пива на столах ничего не было. Зато, если мы сидели спокойно и старались поменьше болтать, то немцы вели себя очень шумно, чего-то выкрикивали, пели и стучали. Нас обслуживал лично хозяин, помогали ему жена и две дочери. Когда зашла речь о персональных заказах, то все, кроме меня, попросили подать им бройлеров с вертела, а я вспомнив о количестве оставшихся зубов, решил отделаться хорошим омлетом, дабы таковой фигурировал в меню. Хозяин гаштета поинтересовался – хватит ли мне трёх яиц. Будучи с детства любителем яичниц, я объявил – дюжину, т.е. 12!

Он как-то странно посмотрел на меня и переспросил – из двенадцати?

Я ответил, что из 12-ти и не яйцом меньше – это моя норма.

Побаловались пивком с какими-то салатиками. Всем принесли бройлеров с пылу с жару – принялись за водочку, а моего омлета нет. Пьём из фужеров. Я держусь стойко, отказываюсь от предлагаемой коллегами курятины, закусываю салатиками. Стол немцев примолк. Они буквально все как один повернулись в нашу сторону. В этом маленьком городке ещё никто не видел, чтобы водку можно было пить фужерами и при этом не петь песни, не орать, а тихо разговаривать. То, что мы русские они догадались сразу.

Вдруг немцы загалдели. Наш хозяин, держа в руках огромный противень, демонстрировал его им и что-то при этом говорил, показывая в мою сторону. Я помахал ему руками, мол давно пора подавать мне горячее. Он мгновенно развернулся и быстрыми шагами пошёл в мою сторону, неся на вытянутых руках противень с огромным пирогом, размером где-то 50 х 30 см и толщиною не менее 8 см. Его сопровождала жена, которая несла маленький приставной столик,а за нею дочь с большим блюдом.

Подойдя ко мне, он поднёс этот пирог к моему лицу и объявил на весь зал – «Ваш омлет»! Оба стола немецкий и русский – взвыли от хохота. Хозяин поставил противень на приставной столик, отрезал от пирога большой кусок , и водрузив его на блюдо, подал мне. Тут-то я, наконец, понял почему омлет такой огромный, оказывается технология его изготовления была такая – омлет из 12 яиц раскатывался тонким слоем. Затем на него водружались куски мяса, картофель, какая-то трава, жареный лук, ещё и ещё что-то. Всё это заворачивалось в омлет, подогревалось и подавалось автору этих строк на посмешище всему залу. Мои попытки поделиться омлетом с товарищами успеха не имели. Ты хотел кушать – кушай!

Не знаю чем бы кончилось это издевательство, но внимание присутствующих отвлёк сильнейший удар в дверь. Она с грохотом распахнулась, и на пороге появился огромный пьяный подполковник, в десантной форме. Его немигающий тяжёлый взгляд просканировал зал и остановился на полковнике Власове, одетым в гражданскую форму и скромно сидевшему рядом со мною.

Лицо десантника расплылось в широченной улыбке. Раскинув ручищи в разные стороны, он громогласно объявил: « Владимир Иванович, товарищ полковник, …твою мать!». После чего, печатая парадный шаг, подошёл к нам и отвесил низкий поклон.

Растерянный Власов каким-то свистящим шопотом: « Саша, какой я тебе полковник. Видишь я в гражданской форме. Извинись, что обознался и выйди ради Бога». Десантник молча отдал честь и со словами «вас понял» сделал «кру-гом» и вышел на улицу. Воцарилась мёртвая тишина. Все присутствующие были под впечатлением визита подполковника. Однако, не прошло и минуты, как дверь опять чуть было не соскачила с петель, и в дверном проёме точно в такой же позе, как и две минуты тому назад застыл десантник. Сделав небольшую паузу, он выдал: « Товарищ…Владимир Иванович…твою мать…!», и с радостной улыбкой двинулся к нашему столу. Быстро оценив обстановку и не найдя свободного стула, он сдвинул в сторону противень с моим омлетом и сел на приставной столик. Столик героически выдержал его вес, а у меня появился напарник, с которым мы в конце концов разобрались с омлетом.

Когда часа через три, выпив больше 20 бутылок водки и ещё большее количество кружек пива, мы практически не шатаясь вышли из гаштета, нас восторженными криками провожали все посетители и хозяин с семьёй.

Рядом с гаштетом кроме наших машин стояли четыре боевые десантные машины, на которых неутомимый подполковник, махнув рукой на своих коллег танкистов, повёз нас троих в Чехословакию попить пивка.

Но на этом приключения не закончились. Был ещё полный развал ГДР, «аусвайсы» и жуткий отъезд на поезде № 5 Берлин-Москва. Но это уже другой рассказ.

9.47. Германия - ноябрь 1989 года

Ноябрь 1989 года. Я и Боря Ларионов – мой старый товарищ по Ленинграду и в то время представитель Миноборонпрома в ГСВГ, «своим ходом» направляемся в артиллерийский полк, расположенный рядом с Потсдамом.

У нас получилось настоящее путешествие. Вюнсдорф-Шёнефельд-Берлин- Потсдам мы преодолели поездами. Затем от вокзала на трамвае до конечной остановки. Потом мимо знаменитой Русской деревни Александровка 3 или 4 км пешком до ворот артполка. И вроде бы пришли, но опять же не вовремя – полк начал репетировать встречу какого-то большого начальства. Пришлось ждать часа два, когда освободится командный состав полка для общения с нами. Прав был Борис – надо было ехать на машине, добрались бы в три раза быстрее. Это была моя первая глупость. Вторая глупость заключалась в том, что пообщавшись с «начальством», я от имени нас двоих отказался от обеда в полку – мол есть чего-то не хочется, пообедаем позже на обратном пути. Третью глупость я совершил, согласившись взять 15 килограммовый «ящичек с некоторыми детальками», которые частенько ломаются в процессе эксплуатации. Эти детальки надо отвезти в Москву во ВНИИ стали на экспертизу. Четвёртая глупость – нас с ящичком надо подвезти только до трамвая, а там мы немного прогуляемся и доберёмся до вокзала…

Уговаривать меня никто не стал – если придурку хочется побыть героем, то ради Бога…

Итак, нас подвозят к трамвайному кольцу, а минут через 20 оказывается, что трамвая в ближайшие 2-3 часа не предвидится, в связи с антиправительственной демонстрацией жителей Потсдама.

Вариантов нет! Надо топать с «ящичком» пешком до вокзала, а это тоже не меньше 4-х км.

Вообще-то мы, как с Луны свалились. Зациклились на бронетанковых делах, общались только с военными, политикой не интересовались.

Мелкие немецкие городишки, полки, девизии, военные городки, провинциальная жизнь, замкнутое ограниченное пространство и соответствующее мышление.

А совсем рядом в крупных городах Германии, которые мы рано утром и поздно вечером проезжали, днём кипели страсти.

Тысячи немцев принимали участие в демонстрациях, требуя демократии и свободы. Лейпциг превратился в опорный пункт оппозиции правительству ГДР. Прибывший на празднование 40-летия ГДР Михаил Горбачев подогрел ситуацию, призвав Эриха Хонеккера «провести реформы и не оставлять без внимания волну недовольства». Всё это было нам ни к чему.

И даже когда Хонеккер вынужден был отказаться от должности государственного и партийного руководителя страны, нами это было воспринято, как обычная ротация в руководстве ГДР.

Не заставило нас насторожиться даже то, что Группу советских войск в Германии переименовали в Западную группу войск (ЗГВ).

Итак, отягощённые ящичком, мы приближаемся к какой-то большой площади.

Она битком забита манифестантами, транспорантами и портретами Михаила Горбачёва и Маргарет Тэтчер. Горбачёв на портретах торчит во всей своей красе, а физиономии Тэтчер перечёркнуты красными крестами. Как нам чуть позже объяснили: Горбачёв – друг немецкого народа, а Тэтчер – злейший враг, она против объединения ГДР с ФРГ.

Выступающие с трибуны вещали на немецком языке, а толпа периодически чего-то дружно выкрикивала.

Мы бы ещё постояли и послушали ораторов, но ящичек ненавязчиво подсказал, что пора двигаться в сторону вокзала. Через полтора часа, когда до вокзала осталось метров двести, я предложил забросить его в контейнер для мусора. Борис меня пристыдил, и пришлось нехотя с ним согласиться. Чтобы как-то поднять мне настроение, он предложил зайти в привокзальное кафе и чего-нибудь съесть и попить. Зашли, сели за свободный столик. Подходит официант. Делаем заказ.

Он как-то загадочно поулыбался, и ничего не записав, ушёл. На мой вопрос –что это за хохмочки, Боря ответил, что у здешней обслуги обалденная память и он нас быстро отоварит. Сидим, ждём, проходит минут 15. За это время наш официант обслужил уже 4 стола. Через 20 минут я предлагаю Борису покинуть это заведение, но он встаёт и направляется к буфетчику. После довольно продолжительного отсутствия он возвращается с двумя кружками пива.

Молча пьём пиво и уходим. За всю дорогу от Потсдама до Вюнсдорфа мы перебросились только двумя-тремя словами. Было и так понятно, что происходит – Горбачёв сдал ГДР и уничтожает Западную группу войск. Для себя я сделал выводы из происходящего: вся наша работа – коту под хвост. Пора подумать об отъезде, тем более, что срок моей командировки заканчивается.

В Вюнсдорфе нам поведали, что обновлённое руководство ГДР запретило полицейским носить оружие, и полиция в знак протеста фактически самоустранилась. И нечто новенькое – в Шёнефельде и в Берлине избиты пьяной немецкой молодёжью десятки советских офицеров и солдат..

С нами был проведен соответствующий инструктаж и было запрещено поодиночке выходить на немецкую территорию Вюнсдорфа, тем более выезжать в другие города.

Билет до Москвы я приобрёл заранее, так что оставалось всего три дня до отъезда. Эти три дня я посвятил себе любимому, решив истратить сохранившиеся деньги на приобретение чего- нибудь полезного в нашем военторге. Приобрёл отличный фотоаппарат « Практика», швейную машинку «Веритас» и кучу одежды и обуви для жены и дочки. Практичный Боря Ларионов выдал мне напрокат чемоданище на колёсиках и брезентовый мешок с двумя ручками для переноски «ящичка с детальками». Оказывается он созвонился с московским ВНИИ стали, и меня должны встретить на Белорусском вокзале, чтобы забрать этот окаянный ящик. Общий вес моей поклажи составил почти 60 кг (ящик и коробка по 15 кг и битком набитый огромный чемодан, не считая наплечной сумки). Когда узрев свой упакованный багаж, я взвыл, Боря меня успокоил: « Всё это будет тебе занесено в поезд, а в Москве помогут встречающие – ты к этому багажу даже не прикоснёшься».

За день до моего отъезда в наши планы вмешалась действительность…

Началось с того, что с середины дня отход поезда был перенесён на 5.00 утра, и мне пришлось принять решение прибыть на вокзал в Берлин за 6-7 часов до его отхода, т.е. ближе к ночи.

Ровно в 22.00 меня привезли на вокзал, выгрузили в огромном зале ожидания у временно закрытой камеры хранения, обняли и уехали. Я уселся на свой багаж и стал ждать. Камера открылась в первом часу ночи, но возникла вторая накладка – у меня потребовали «аусвайс». Порывшись в памяти, я вспомнил, что в военное время в оккупированных фашистами населённых пунктах кое-кому выдавали «аусвайсы». Что они значили не удалось вспомнить, но вроде бы это было какое-то удостоверение. Я показал свой паспорт, после чего хозяин камеры хранения ногой вытолкнул ящик с деталями, поставленный мною в проём двери.

Добрая душа в лице пожилой полячки объяснила мне, что я без аусвайса – изгой, и с сегодняшнего дня мне не продадут без него даже пачку сигарет. Это решение приняло новое правительство ГДР, чтобы приезжие из других стран не разбазаривали немецкие товары и вообще «вели себя тихо».

Я пересчитал оставшиеся сигареты – их оказалось только 3 штуки. Погибаю.

Зал ожидания битком забился пассажирами и немецкой молодёжью.

Пассажиры, явно русские, рассосредоточились по стеночкам и ведут себя тихо, прикидываясь немцами. Центр зала полностью оккупирован пьяными парнями и девицами, которые разлеглись группами по 10-15 человек на полу, тянут «из горла» спиртное, шумят и вообще ведут себя отвратительно.

Как позже выяснилось, прошла информация, что правительство ГДР принимает решение о подготовке новых правил выезда за границу, снятии контроля с пограничных переходов и возможности находиться в Западном Берлине без специального разрешения.

Первая половина ноября, погода жуткая – сильный ветер и дождь со снегом, но это не помешало молодёжи со всех концов ГДР заполнить все вокзалы, подземные переходы, метро и подъезды домов в Берлине в ожидании открытия границы. Я видел в своей жизни многое, но более мерзкого зрелища, чем пьяная немецкая молодёжь даже представить себе не мог. Пользуясь полным отсутствием полицейских и свободой творить всё, что втемяшится в помутневшее сознание, абсолютно не обращая внимания на окружающих, парни и особенно девки вытворяли такое… Содом и Гамора!

И всё это в лужах от опрокинутых бутылок и блевотины.

Мне удалось перетащить свою поклажу в притенённый угол. Прошёл ещё час.

Невероятно хотелось курить, и я, набравшись наглости, закурил - никакой реакции от перепуганных немцами соседей не последовало.

Не буду рассказывать, как после объявления, что мой поезд № 5 Берлин-Москва будет отправлен не с этого вокзала, а с другого, я умудрился перетащиться с вещами на другой вокзал. Об этих приключениях даже вспоминать противно.

Но мир не без добрых людей – добрыми людьми оказались вьетнамцы, которые в тридорога продали мне две пачки сигарет и зажигалку. Один из них достаточно сносно говорящий по-русски, посмотрев на мои мытарства с багажом, прикатил в моё распоряжение грузовую тележку и чуть было не выдавил из меня благодарную слезу.

Всё вроде бы начало выправляться, но судьба приготовила мне новое испытание. На горизонте появились колоритные фигуры. Человек шесть здоровенных молодцов, возглавляемых настоящим арийцем – высоким, белокурым и красивым парнем, одетым в кожанный костюм и высокие сапоги. На его левой руке красовалась красная повязка со свастикой на фоне белого круга. Медленно переступая через пьяную молодежь, а иногда с отвращением отталкивая сапогом сидящих на его пути девиц и парней, он двигался явно в сторону моей тележки и соответственно меня, сидящего на ней. Запахло «жаренным»… Особую неприязнь у меня вызывал квадратный парень, идущий рядом с фашистом. У него была широкая конопатая физиономия, толстый бесформенный нос и злые узко посаженные глаза. Чего-то сказав красавцу, он показал на меня пальцем. Сразу же вспомнились рассказы о побитых немцами офицерах.

Компания подошла ко мне. Фашист поманил меня пальцем. Пришлось слезть с тележки. Приставив палец к моей груди, он спросил: «Русишь»?

Не знаю почему, но я ответил: « Найн, Латвия, Рига ».

Он явно не понял моего ответа и что-то спросил у конопатого. Тот, видимо, был знатоком географии и стал солидно чего-то рассказывать. Красавец выслушал его и похлопал меня по плечу. Тоже сделал конопатый, и они пошли дальше.

Бывает же такое, что из безвыходной ситуации тебя выручает человек, которого ты больше всего опасался.

На этом мои берлинские неприятности кончились.

Ровно в 5.00 был подан поезд, и я благополучно погрузился в купейный вагон, заняв свою нижнюю полку и расположенный под нею багажный ящик.

Не прошло и 15 минут, как купе укомплектовалось тремя женщинами неопределённого возраста с туго набитыми большими клетчатыми сумками. В 90-ые годы их будут называть челноками, а в 1989 году они были обыкновенными спекулянтками, скупавшими в Германии уценённые товары и перепродававшие их на родине по высокой цене.

Всё, чем были набиты их сумки, они успели закупить до введения аусвайсов. И оставалось только, как можно незаметнее для немецких таможенников, рассовать в купе особо ценные экземпляры, чтобы их не реквизировали.

Не обращая внимания на меня, они стали вспарывать матрасы и засовывать в них кофточки, упаковки с колготками и прочую дребедень. Была сделана попытка покуситься и на мой матрас, но я решительно её присёк.

Им надо было торопиться, т.к. до Франкфурта на Одере, где проходила граница с Польшей, было не больше 100 км.

В процессе сокрытия материальных ценностей мне был задан вопрос, везу ли я что-либо купленное в Германии и если везу , то почему не прячу. Я честно рассказал о покупках и о нежелании связываться с таможенниками, на что мне было сказано с явным злорадством, что через 15-20 минут у меня конфискуют все, включая ящик с деталями.

Таможенный шмон во Франкфурте был организован по высшему уровню.

Началось с того, что нас всех загнали в свои купе. Ждём. Наконец пришли два солдата и офицер. Когда были проверены документы и билеты, нас попросили выйти в коридор, в торцах которого стояли по два вооружённых солдата. Кроме нас в коридоре никого из пассажиров не было. Офицер остался с нами, а два солдата, вооружённые пустыми кожанными мешками вошли в купе и закрыли дверь. Через несколько минут один из солдат вышел и, подойдя к офицеру, что-то ему сказал. Тот отвёл меня в сторону и на довольно понятном мне русском языке тихо задал вопрос, где я покупал «Практику», «Веритас» и всё остальное, а также что за железо в деревянном ящике.

Пришлось кратко рассказать о железе, о себе и о покупках, сделанных в Военторге Вюнсдорфа. Кроме того я поведал о сохранившихся военторговских наклейках на коробках и вещичках, а также о чеках, которые мне было некогда отрывать и выбрасывать. Офицер что-то скомандовал солдату, отдал мне честь и пожелал счастливого пути. На мой немой вопрос он ответил, что мои покупки хоть и германского производства, но являются собственностью Советской Армии и на них не распространяется принятый вчера вечером закон о «конфискации». Соответствующую команду своим солдатам он только что дал. Через пару минут оба солдата вышли из нашего купе с кожанными мешками, набитыми поклажей моих спутниц.

Что творилось в купе, когда нам разрешили туда войти, трудно передать. Все матрасы были тщательно выпотрашены, включая мой, и свёрнуты в рулоны. На полках и на полу валялись пустые сумки, бумажки и ещё какие-то вещички моих соседок, которые выли и ломились в дверь, предусмотрительно закрытую солдатами на ключ.

Судя по шуму, начавшемуся за стенкой, там начался очередной шмон.

Моей же спасительницей оказалась коробка с машинкой «Веритас», для неё не нашлось места в багажном ящике и я её поставил на свою полку. На боку этой коробки крупными синими буквами было написано «Военторг №… ЗГВ».

Итак, Франкфурт остаётся позади, а впереди Польша.

От Франкфурта до Познани в нашем вагоне слышались сплошные проклятия и причитания. Три четверти пассажиров пятого купе люто ненавидели меня, немцев и Горбачёва. «Сволочи со сволочами всегда умеют договариваться» - это обо мне. Чтобы не разворачивать дискуссию – я не возражал и стараясь не мозолить глаза своим попутчицам, основное время проводил в коридоре или в тамбуре с сигаретой. Подъезжаем к Познани. Наш состав почему-то подошёл к платформе только семью вагонами, остальные, включая наш оказались вне её. Через пару минут после остановки началась какая-то беготня и крики. Локомотив стал резко дёргать состав и тронулся, набирая скорость. Проезжая мимо вокзальной платформы я успел рассмотреть большое количество людей различного возраста и пола, которые с остервенением швыряли камни и всякую мерзость в вагоны, стараясь разбить окна. Нашему вагону со стёклами повезло, видимо временно кончились боеприпасы большого калибра. Как выяснилось позже, мы прибыли в Познань не вовремя. Там в это время местные экстремалы свергали статую Ленина, установленную у вокзала, и надо же быть такому – прибыл советский поезд.

Когда Познань исчезла из вида, наш вагон посетил бригадир поезда. Он вкратце обрисовал обстановку, создавшуюся после контактов с поляками. Обстановочка была не весёлой – в первых семи вагонах практически были выбиты все стёкла. Температура воздуха ниже минус 10-ти градусов, сильный ветер со снегом, людям в этих вагонах приходится не сладко, страдают дети. Учитывая сложившуюся ситуацию, нам необходимо потесниться и принять максимальное число пострадавших людей.

И мы приняли. Когда подъезжали к Варшаве, население нашего купе составляло 12 человек, в число которых входило 5 детей. Общее горе отвлекло попутчиц от моей персоны, и я почувствовал себя довольно комфортно.

Апофеоз был в Бресте. Когда мы остановились, и в вагон вошли пограничники, началось нечто похожее на то, что фиксировала кинохроника при освобождении городов от фашистских захватчиков. Женщины, почувствовав, что ненавистная «заграница» кончилась, со слезами на глазах бросались к пограничникам обнимали и целовали их. Неоднократно повторялись слова: «наши», «родненькие», «миленькие»… Пограничники обалдели и не могли понять, что происходит. Но потом они всё же врубились и спёрли у меня две бутылки водки, которые я не включил в «декларацию». Раз нет в декларации – значит и не было этих двух бутылок. Логично?...

Выходит, что у немецких погранцов с логикой – серьёзнейшие проблемы…

9.48. Коллеги по Гороху

Надо честно признаться, что полигон, где мы испытывали танк - объект 219, не имел ничего общего с городом Гороховец. Просто все окрестности в радиусе

20 км с царских времён назывались Гороховецкие лагеря.. Поэтому для краткости войсковую часть в посёлке Смолино, находящегося на 362 км Горьковского шоссе, мы называли «Гороховец».

Хоть этот период работы и назывался испытаниями, на самом деле это была доработка комплекса управляемого вооружения, стабилизатора и танка в целом в условиях полигона.

Безусловно, на первом месте здесь стоял вопрос доработки ПТУРС «Тайфун» и системы его управления.

На полигоне, сменяя друг друга, находились заместители А.Э. Нудельмана - Евгений Александрович Рачицкий и Владимир Серафимович Вишневский. И хотя многие научно-технические проблемы решались на стендах этого КБ, однако главным критерием правильности выбранных решений были результаты стрельб из танка.

А раз доработка, значит, в ней должны были участвовать разработчики всего, что имело изъяны. И они не только участвовали, но и присутствовали на полигоне. Порой это присутствие доходило до 200 человек. Принимая во внимание, что головным разработчиком об.287 являлось ОКБТ «Кировского завода», мне, как руководителю испытаний, приходилось «отдуваться» за работу всех предприятий-соразработчиков.

«Разношерстная» сборная команда представителей пяти предприятий, ядро которых составляли мы – кировцы и москвичи из КБточмаш, базировалась в основном на «18 километре», т.е. в 18 км от посёлка Смолино, где размещался штаб и жилой городок. Добираться из посёлка до нашего жилья приходилось по узкой раздолбанной лесной дороге, летом квасившейся от дождей, а зимой заносившейся снегом так, что продвигаться по ней можно было только при помощи впереди идущего бульдозера.

Жить в бараке на «18км» было тяжко, особенно летом. Тяжко – это мягко сказано, скорее – совсем невыносимо. Причина – гнусы, мокрецы , комары и оводы, которые доводили неподготовленных людей до истерики. Да и «подготовленным» приходилось не сладко – единственным средством от кровососущих в то время был одеколон «Гвоздика».

На открытом воздухе он действовал не более 5-10 минут, а потом надо было опять «мазаться». Настоящее спасение – это сильный ветер, но его в местах, где приходилось работать и жить, как назло не наблюдалось..

Однажды, проезжая по Горьковскому шоссе, я заметил одиноко стоящий метрах в 200-ах от дороги старинный особнячок. При близком рассмотрении это оказалось вполне приличное деревянное строение, стоящее на косогоре и окружённое высокими соснами. Ближайшая деревня Золино была в 1,5 км, а до штаба не более 3-х. Пока я обходил дом вокруг, ни один комар меня не укусил – территория хорошо продувалась. Рядом с домом был колодец с чистейшей и вкусной водой. Лучшего места для летнего жилья не придумаешь. Закончив разведку, я направился к командиру полигона В.И. Тодоракиеву, а через день «кировчане» уже обосновывались в этом особняке.

Как первопроходцу, мне досталась самая маленькая - 20 м. комната, в которой кроме моей были ещё 3 пустые кровати.

Как-то ночью просыпаюсь от того, что в мою спальню с шумом врываются поддатые мужики. Их явление сопровождалось отборным матом, топотом, передвиганием стульев, стола и кроватей. Особенно изголялся один по имени Колька. Делая вид, что крепко сплю, периодически сквозь прищур стал наблюдать за этими типами. С виду на уголовников они не походили. Все очень даже прилично одетые.

Колька оказался «метр с кепкой», наглый и крикливый. Витька, как я понял из их разговора – шофер. А Олег явно из интеллигентного сословия, хотя и подстраивался под Кольку с Витькой.

Выслушав от Кольки несколько не очень лестных выражений в свой адрес, я решил с ним разобраться завтра и спокойно заснул ( в то время это у меня хорошо получалось).

Проснулся часов в 6 утра от того, что кто-то осторожно похлопывает меня по плечу. Открываю глаза – интеллигент Олег.

- Простите меня пожалуйста. Вы не могли бы мне одолжить до завтра, часиков до 12 дня, рубликов около 120? Я руководитель бригады от ЦНИИ автоматики и гидравлики Олег Александрович Борисов. Мы прибыли сюда по вызову руководителя испытаний Мироненко, но как-то неожиданно поиздержались в дороге. Бригаду я на сутки оставляю, а сам съезжу в Москву за деньгами.

Паспорт и деньги у меня всегда были при себе, даже когда я спал.

Не знаю, что заставило ему поверить, но я достал деньги, выдал ровно 120, оставив себе только 5. Олег галантно расшаркался и удалился.

Кстати 120 рублей в то время была месячная зарплата старшего инженера.

На следующий день ровно в 12 дня он с благодарностью вернул мне долг, а это уже говорило о многом – человеку можно было верить.

Кстати, ЦНИИ автоматики и гидравлики - это бывшее ЦНИИ-173, в филиале которого я с Володей – Владленом Сергеевичем Савреем работал в Коврове.

К команде Олега Борисова я ещё когда-нибудь вернусь, а пока о представителях остальных организаций. Нудельмановцы вели себя солидно, интеллигентно, держась от всех остальных на дистанции. Может и были у них какие-то внутренние трения, но это никогда наружу не выплёскивалось. По отношению к работе они были примером для всех.

Туляки жили какой-то своей обособленной жизнью. Вне работы с нами не контактировали, а тихо садились на машины и куда-то уезжали. Приезжали тоже тихо, но пьяные в доску. В большинстве случаев они не могли даже вылезти из машины, так вповалку и спали в ней до утра. Был случай, когда они умудрились добраться до гостиницы без правого переднего колеса. Однако всё это происходило опять же тихо, без скандалов и мата. Так же тихо они теряли своих товарищей. В основном во всем была виновата река Ока, на которую они частенько, приняв солидную дозу спиртного, ездили охлаждаться.

Информацию о таких случаях мы получали от администрации гостиницы – «у туляков вчера на пляже осталась невостребованная одежда».

О представителях оптических КБ и заводов ничего не удаётся вспомнить. Это были какие-то незаметные и неинтересные личности.

Нашу братию называли «ленинградцы» или « эти с Авроры». У нас постоянно что-нибудь происходило. Всё это делалось с перепоя или с недоперепития и частенько с шумом.

Уследить за всеми было невозможно.

Средний возраст моих бойцов составлял около 40 лет, т.е. это были люди с устоявшимися привычками, приличным жизненным опытом, а некоторые успели даже повоевать.

В основном это были высококвалифицированные рабочие, конструктора и исследователи, проработавшие на «Кировском заводе» всю свою сознательную жизнь. Перевоспитать их было невозможно, сломать тем более, а запереть – это из области фантастики. Самое интересное, что крепко выпив они были способны на многое, но утром в 6.00, когда я их поднимал на работу, все были, как огурчики. Сложнее было с молодыми. Этих постоянно тянуло на приключения, танцы и общение с местными не очень разборчивыми в «связях» представителями женского пола.

Вот с таким контингентом мне, как руководителю испытаний приходилось работать. А руководителю-то тогда не исполнилось и 30 лет.

9.49. Закрытие «гороховецкой» темы

Чтобы окончательно закрыть «гороховецкую» тему, осмелюсь поведать о некотором из совершенно секретного. Я думаю это не очернит светлую эпоху советского государства.

Начну с напоминания о том, что наше существование в «гороховецких» условиях, напоминало ссылку. А основная мечта у ссыльных – вырваться на волю. Некоторые терпеливо ждали окончания «срока», но другие, пока у них ещё были деньги - рвалась на свободу. Ближайшим цивильным центром свободы был город Дзержинск (это 18 км через лес до шоссе и ещё 30 км). Побеги совершались небольшими группками – не более трёх-пяти человек. Летом в чём попало, а зимой обязательно в зимних меховых лётных костюмах – куртка, штаны и унты, иногда шлемофоны. В Дзержинске не могли понять к какому роду войск принадлежат наши парни, и было решено, что это лётчики с подземного аэродрома. Эта версия просуществовала более двух лет, и была раскрыта только тогда, когда двое москвичей умудрились жениться на дзержинских девицах.

Ну, а пока никто ещё не допился до состояния тех двоих и они стремились в Дзержинск только с одной целью – «оторваться» в местном ресторане «Ока», просадив там всю наличность и пообщаться с женским полом.

Коротко о Дзержинске. В 60-е годы прошлого столетия это был внешне доволно приятный городок с населением 170 тыс. человек, большинство из которых составляли женщины. Город был центром производства оборонно-наступательной химии и полимеров, с жуткой экологией и крайне малой продолжительностью жизни, как мужчин, так и женщин – где-то в среднем около 50 лет. Видимо, учитывая это, молодежь женского пола от 15 до 35 лет изо всех сил стремилась не растрачивать время попусту и по возможности концентрировалась в просторном сквере около ресторана «Ока». В этом сквере существовал эффективный сервисный центр, в составе девицы неопределённого возраста под кличкой « американский шпион». Сервисный центр, когда его не мучили болезни, располагался ежедневно на одной и той же скамейке, поэтому информированные «туристы» сразу же направлялись к нему.

Работал центр абсолютно бесплатно и по собственной инициативе где-то с 19 до 21 часа. Очень редко он заканчивал свою работу раньше, когда вдруг сам приглашался в «Оку» каким-то неразборчивым клиентом.

А в обычном режиме работы он принимал устные заявки от клиентов и в течение 5-10 минут предоставлял соответствующий товар.

Как он ориентировался в практически неосвещённом сквере оставалось загадкой.

Загадкой для меня осталась также невероятная осведомлённость и память «шпиона».

Дело в том, что совершая «побеги», некоторые несознательные ссыльные утром не возвращались, и их приходилось искать – должность у меня была такая. Обычно на розыски я направлял своих заместителей по «общим вопросам» Скобкина или Молчанова, но несколко раз, в связи с их отсутствием, приходилось это осуществлять самому. Надо сказать, что «американский шпион» по каждому исчезновению называл не более трёх-четырёх адресов, один из которых всегда оказывался точным. Благодаря такой системе, чрезвычайных происшествий у нас не наблюдалось, хотя случаи несанкционированного заражения были и неоднократно. Моему заместителю – Молчанову, 56-летнему инвалиду войны, даже пришлось поручить разыскать и познакомиться с хорошим врачом, который быстро и качественно ликвидировал ненужные приобретения.

Как не странно, такие происшествия создавали своеобразную доверительную обстановку в коллективе, что в дальнейшем при необходимости значительно повышало производительность труда.

В завершении хочется сказать - не знаю, как сейчас, но в 60–ые годы никаких товарно-денежных отношений между «ссыльными» и «местными» не существовало и в помине.

Были только товарно-ресторанные и товарно-развлекателные отношения.

9.50. Квадратура круга

Очень частым и по своему эффективным достижением человека в преклонном возрасте являетя склероз головного мозга. И именно склероз головного мозга, а не спинного или костного. Несколько дней тому назад я ощутил это на себе, когда прочитав мой мемуар, жена сказала, что я забыл поведать о том, как оказался в Миноборонпроме и как его героически осваивал. Вот тебе и на - склероз помог мне забыть этот не очень приятный отрезок моей жизни, а жена напомнила.

Дело в том, что под псевдонимом Радькова, именем Наталия и отчеством Фёдоровна она была свидетелем моего «пришествия», т.к. состояла секретарём начальника 7 ГУ Н.А.Кучеренко, а потом и Ж.Я.Котина.

Что поделать? Ведь не омрачать же семейными скандалами оставшуюся жизнь…

По-моему, я уже где-то писал, что в 1968 году прибыл на постоянное жительство в Москву и стал «государственным служащим». Всё это произошло довольно быстро, поэтому толком и не понял куда вляпался.

Началось всё с того, что меня разыскал Ж.Я. Котин. Он добровольно сложил с себя полномочия начальника и главного конструктора танкового КБ на Ленинградском «Кировском заводе» и согласился занять освободившуюся должность заместителя министра оборонной промышленности СССР.

Это была непоправимая и трагическая ошибка, стоившая ему полной потери здоровья и в конце концов жизни.

Пока же он, узнав мой новый адрес, прислал референта, и я был «доставлен» в Министерство.

Надо сказать, что быть в Миноборонпроме до этого мне не приходилось. И вообще, о министерской жизни мне ничего не было известно. В процессе работы на «Кировском заводе» доводилось издали наблюдать с каким почтением встречало руководство завода и КБ министерских работников, но не более.

Поэтому министерство было для меня чем-то особенным, а его работники чем-то вроде действительных членов Академии Наук СССР – не менее.

Короче, я был взят Котиным, как говорится, «на понт», и через несколько дней стал действительным членом « СЕДЬМОГО ГЛУПРА» ( 7 Главного управления), распрощавшись навсегда с очень высокой для меня должностью на Химкинском машиностроительном заводе имени С.А. Лавочкина, где меня уже начали оформлять.

Котиным же я был определён в конструкторский отдел, занимавшийся всеми делами, связанными с созданием новых образцов бронетехники и модернизацией серийных. А для «обкатки» был назначен куратором ленинградского ОКБТ, т.е. того КБ, в котором работал до этого, и где Котин был главным конструктором.

Итак, утро первого рабочего дня. Начальник Главка Н.А. Кучеренко представляет меня коллективу конструкторского отдела. Коллектив встречает мрачновато, и через несколько минут я остаюсь один на один с выделенным мне пустым письменным столом.

В большой комнате 7 столов. Мой расположен справа, рядом с входной дверью.

Коллеги сидят лицами к окнам, т.е. ко мне спиной. Друг с другом не общаются, со мною тем более.

Всем, включая начальника отдела А.М. Макаренко, за 50. Мне же 35 – сопляк!

До обеда я никому не понадобился. Позабыт и позаброшен. Смотрю на спины сидящих и прислушиваюсь к их телефонным разговорам. В основном общаются с Харьковом, Тагилом и Омском. Оттуда что-то докладывают, вероятно состояние работ. Наши говорят тихо и односложно, как-будто что-то скрывая от соседей по комнате.

Становится противно – тарелка не моя. В середине дня в комнату заглядывает кадровик и оповещает, что через 10 минут все приглашаются в кабинет Кучеренко, он будет представлять меня коллективу Главка. Иду, как на эшафот.

В кабинет набилось человек 40. Представление длилось минуты 3. Кто-то пытался задать мне вопрос, но начальник его одёрнул – «вопросы в рабочем порядке, все свободны». В коридоре я заинтересовал только «секретчицу» - начальницу Первого отдела Марию Ефимовну. Она пригласила меня к себе и добросовестно выудила у меня интересующую её информацию - обо мне и моём семейном положении.

О деятельности в Ленинграде она была уже проинформирована начальником Первого отдела ОКБТ Евгением Зданчуком, который расписал меня с самых лучших сторон.

Я тоже не остался внакладе и «выудил» у неё информацию о своих коллегах по отделу и Главку. Как я и ожидал – почти все, кроме начальника Главка, оказались «дрянными людишками».

В следующие 2-3 дня меня уже никому не представляли, и я попытался разобраться во взаимоотношениях коллег по отделу.

А взаимоотношения заключались в том, что утром, входя в комнату, они иногда говорили – «здравствуйте», в конце рабочего дня (не раньше 7-8 вечера) прощаться было не принято, уходили по-английски – молча и тихо.

Общение заключалось в конкретных просьбах – открыть форточку или её закрыть.

Если бы отключили телефоны, а «сверху» не сваливалось какое-нибудь задание, весь день в комнате бы стояла гробовая тишина. Задания всё ж таки частенько сваливались, и тогда начальник отдела Макаренко тихим голосом просил подойти к нему соответствующего исполнителя.

Разговор вёлся почти шёпотом, так что понять что-нибудь с расстояния трёх метров было практически невозможно. Самое интересное, что когда это происходило, все остальные вели себя очень напряжённо, явно вслушиваясь в разговор.

- ХКБМ в Харькове, главный конструктор А.А.Морозов, создатель знаменитого Т-34 и разработчик семейства танков типа Т-64;

- УКБТМ в Нижним Тагиле, главный конструктор Л.Н. Карцев, создатель танка Т-62 и разработчик танка Т-72;

- ОКБТ - моё подшефное КБ в Ленинграде, сменивший Ж.Я. Котина главный конструктор Н.С.Попов, , разработчик танка с газотурбинным двигателем - Т-80.

Было и четвёртое - Омское КБТМ, главный конструктор А.А. Моров, которое никому не перебегало дорогу. Оно обслуживало серийное производство завода по выпуску танков типа Т-55, их модернизацией и созданием инженерных и специальных машин на танковой базе.

Ну, а если была конкуренция трёх КБ, значит существовали противоборство, неприязнь и скрытность между их кураторами.

Мало того , что для них я был «котинским агентом», меня ещё невольно стали втягивать в «междуусобицу», а воевать мне совсем не хотелось.

В других отделах Главка шла обычная человеческая жизнь – люди общались между собой, дружили, ссорились, болтали, сплетничали и т.д и т.п., а тут – холодная война.

Вскоре со всеми, кроме моих коллег по отделу, у меня стали налаживаться довольно хорошие отношения. Как выяснилось позже я оказался единственным человеком среди конструкторов, который пришёл с завода, т.е. неплохо знал производство, неоднократно участвовал в различных испытаниях опытных образцов всех видов отечественной бронетехники, имел кое-какой опыт конструктора, исследователя и испытателя. За время работы в Питере приобрёл достаточно много знакомых на заводах, в КБ, институтах и на полигонах, с которыми были хорошие и даже доверительные отношения. Приезжая в Главк, они «обнаруживали» меня, и мы встречались, как старые друзья. Это вызывало недоумение и недовольство у аборигенов моего отдела. Дружеские отношения здесь были не приняты, тем более с руководящими работниками предприятий и организаций. А взаимные обращения «на ты» или просто по имени без отчества - «аборигенов» шокировало.

Мало того, среди руководства подразделений министерства и частенько посещавших нас представителей Минобороны тоже оказались мои «старые знакомые» по госиспытаниям и правительственным показам…

И если это, как бы играло мне в плюс, то у коллег по отделу, включая начальника, оно вызвало плохо скрываемую неприязнь.

Вскоре я узнал, что практически никто из них за десятилетия работы в Главке напрямую не «общался» с танками. Танки они «знали» по фотографиям в отчётах или видели их издали при посещении заводских или опытных цехов во время кратких командировок. Залезать же в грязные танки было несолидно.

А теория, как говорится, без практики – мертва. Да и откуда этой практике было взяться в Москве на улице Горького в сотнях и тысячах километров от КБ и заводов.

Таким образом, я ещё не приступил к работе, а уже нажил себе пятерых недругов. Шестой – главспец по танковому вооружению, в это время был в отпуске и появился неожиданно для всех. Это был Георгий Михайлович Филимонов. Обнаружив меня справа от входной двери, вглядевшись и узнав во мне старого знакомого, он тепло поздоровался и поинтересовался: « Какая нелёгкая тебя сюда занесла?». Узнав, что мы стали коллегами, искренне обрадовался и выдал: « Ну, теперь в этом гадюшнике у меня будет товарищ с круглой задницей!». Я, растерявшись спросил: « Почему с круглой?». На что последовал незамедлительный ответ: «Ты же пришёл к нам с круглого танкового сидения, а у этих за десятилетия неотрывного восседания на конторских стульях задницы стали квадратными!». Этими словами Филимонов стёр у меня последнюю надежду поладить с «большинством» и вогнал меня в свою партию - «меньшевиков». Игра только началась, а счёт уже был 5 : 2 в пользу квадратных задниц.

Я невольно посмотрел на свой стул - квадратура круга! Какая нелёгкая меня сюда занесла? Отыгрываться… или уносить ноги?

Чем всё это кончилось? Видимо… , придётся писать продолжение.

9.51. Странный взгляд

Грубо противопоставив меня «квадратным», Филимонов порылся в своём сейфе, что-то там взял и, пожелав мне здоровья, ушёл догуливать отпуск.

Впервые в жизни я оказался в совершенно дерьмовой ситуации.

С Филимонова, как с гуся вода – ляпнул и ушёл, а что делать мне – сквозь землю провалиться? Выручил телефонный звонок – срочно вызывает Котин.

Фу…, есть повод унести ноги из этой комнаты – бегу к Котину. Через 5 минут мы уже куда-то мчимся на машине. Проезжаем гостиницу Пекин и останавливаемся у какого-то белого здания.

- Я поеду чего-нибудь перекусить, а ты бери этот конверт, зайди к Бутоме и попроси его написать положительную резолюцию. Если он не захочет, то пусть ничего не пишет, я тогда сам с ним поговорю. Ну, давай, а мы минут через 15-20 будем ждать тебя на той стороне.

Выхожу из машины. Хочу спросить – кто такой Бутома, но машина сорвалась с места. Конверт заклеен. Где искать этого Бутому?

Скорее всего в этом белом здании. Иду туда. Читаю вывеску – Министерство судостроительной промышленности СССР. На входе охрана. Показываю удостоверение. Странно, но меня пропускают. Спрашиваю, как найти товарища Бутому, и получаю исчерпывающий ответ, да ещё и с именем и отчеством Бутомы – Борис Евстафьевич. На втором этаже узнаю у пожилого мужчины, что Бутома сейчас в зале коллегии, дверь он показал. Благодарю и направляюсь туда.

Что такое коллегия – не знаю, но то что через 15 минут подъедет Котин заставляет действовать.

Вспоминаю слова А.С. Ермолаева: «Никогда не смущайся и не робей там, где тебе не платят зарплату», – решай вопрос. Открываю дверь… и передо мною большой зал, заполненный людьми. Моё появление замечено многими. Секундная растерянность и наглый вопрос: «Простите, мне нужен товарищ Бутома». Раздаётся дружный смех. Один из сидящих за длинным столом, стоящим посредине зала, смеётся и говорит:
- Я – товарищ Бутома, и что дальше?
- Здравствуйте, Борис Евстафьевич! ( дружный хохот)
- Мне поручено Жозефом Яковлевичем Котиным срочно передать Вам этот пакет. Разрешите подойти.
- Подходите.

Срываюсь с места, и забыв, что к столу ведут 5 или 6 ступенек вниз, спотыкаюсь и чуть было не грохаюсь с лестницы. Выкрутив какой-то замысловатый фортель и оставшись на ногах, вызываю… аплодисменты. Какой-то шутник кричит – бис!

Мне ничего не остаётся, как чуть-чуть подыграть публике, т.е. – поклониться.

Наконец, добираюсь до Бутомы и вручаю ему пакет. Он вскрывает его, достаёт какое-то письмо и громко читает. Ловлю момент, когда он дочитает до конца, чтобы вклиниться со своей просьбой. Вклиниваюсь:
- Борис Евстафьевич, большая просьба поставить положительную резолюцию.

Если у Вас есть сомнение, то не пишите ничего – это просьба Котина.

Бутома смеётся и обращается к залу:
- Товарищи, слышали текст, который я зачитал? Дружный ответ: « Слышали!».
- Решим положительно? Дружный ответ зала: «Положительно!».

Он пишет резолюцию.
- Как вас звать-величать, молодой человек?
- Юрий… Юрий Михайлович Мироненко.

Передаёт мне письмо и конверт.

Беру, кланяюсь Бутоме и залу, говорю – «большое спасибо» , «доброго здоровья», и уношу ноги. Выходя из Судпрома, спрашиваю у охраны – кто такой Бутома? Ответ заставляет меня аж передёрнуться – Министр. Какое же мнение обо мне в этом Судпроме сложилось?

Перехожу на другую сторону Садового кольца, жду Котина. Минут через 10 он подъехал. Сажусь в машину и молча отдаю конверт.
- Что там?
- Положительная резолюция.
- Вопросы не задавал?
- Нет, там была коллегия, пришлось войти и попросить, как Вы сказали. Он посоветовался с залом и написал.

Котин бросил на меня какой-то странный взгляд. Мне показалось, что где-то и совсем недавно я с таким же взглядом встречался.

9.52. «Акелла» промахнулся

После своего «блистательного» выступления в зале коллегии Минсудпрома я был забыт Ж.Я. Котиным месяца на два. Однако время даром не терял. И хотя отношения внутри отдела остались натянутыми, но за эту пару месяцев я стал относительно «своим» человеком среди остальных работников Главка и в Главном управлении опытных работ (ГУОР), которым командовал А.И. Чубаренко.

До этого он работал в Ленинградском ВНИИтрансмаше, и мы неоднократно контактировали во время испытаний танков. Надо сказать, что Алексей Иванович был «лакмусовой бумажкой» для работников конструкторских отделов министерства. Раз в неделю к нему на «ковёр» вызывались начальники этих отделов для отчёта по выполнению ОКР и НИР. Имея очень прочные и разносторонние технические знания, светлую голову и великолепные дипломатические способности, он там, где это действительно было надо, мог действовать жёстко и принципиально. По результатам рассмотрения состояния работ составлялась докладная Министру, и оным принимались соответствующие меры.

Если от других главков на доклад к Чубаренко приходили начальники отделов и лично отвечали на все вопросы , то от нашего главка являлся нач.отдела Макаренко со всеми своими подчинёнными. Сам он никогда не докладывал, а только дирижировал, указывая пальцем на очередного докладчика. Докладчики, получая скудную и не всегда достоверную информацию от руководства предприятий, соответственно пересказывали её Чубаренко. Тот же накануне поручал своим подчинённым обзвонить эти же предприятия, и получить «мнение» военпредов и доверенных лиц.

Далее шла проверка на «вшивость» - задавались конкретные вопросы, и как говорил Петр Первый – «их дурь каждому была видна». Так, что задолго до моего прихода в Главк у работников ГУОР сложилось крайне негативное отношение к «личностям» нашего отдела. Сам Чубаренко при встрече со мною искренне посочувствовал:

- С коллективчиком и с начальничком тебе, дорогой, не повезло – визга много, а шерсти мало! Кстати, будь осторожнее с Макаренко – он правая рука Кучеренко и только с виду тихий. Харьковских в вашем главке и среди военных с избытком. Прежде чем (он покачал головой) - семь раз отмерь.

- А как же Котин умудряется здесь вертеться?

- Идёт напролом, пытается командовать… Съедят его, осталось немного… Переходи ко мне работать, а впрочем от Котина тебе не вырваться. Остаётся только, как ты говоришь «вертеться» и ворочить мозгами…

Прошло ещё какое-то время, и на меня навалилась работа - пришлось вертеться и ворочить мозгами.

Дело в том, что ОКБТ, которое я «курировал», было под завязку загружено разнообразными опытно- конструкторскими работами и НИР-ами. Одних только мощных колёсных тракторов типа К-700 - пять разновидностей. Кроме этого, танк с газотурбинной силовой установкой объект 219, самоходные пусковые и транспортные установки для ракет Надирадзе, Янгеля и др. – объекты 810, 815, 817, 825, спец. машины об.275 и 276 и т.д. и т.п., не говоря уже о НИР с изготовлением ходовых экспериментальных образцов, в т.ч. под мощнейший боевой лазер «Двина». Причём все перечисленные работы были на контроле ЦК КПСС.

В отличие от «моего» ОКБТ все другие КБ и их кураторы выполняли под контролем ЦК только по одной ОКР: Харьковское - объект 434, а Тагильское – 172, визгу же было предостаточно.

Передо мною встал извечный вопрос – что делать?

Был общепринятый вариант комфортного существования в роли «куратора» -полностью «лечь» под главного конструктора, и деятелей, которые его поддерживают, т.е. отключить за ненадобностью собственные мозги и стать попугаем Попова, как другие «морозовские», «карцевские» и «моровские». Перепоручить свою работу специалистам подшефного КБ - это значит по любому даже мелкому поводу вызывать из Ленинграда людей, которые бы за тебя решали все вопросы, бегали по различным организациям, доставали и выбивали необходимую комплектацию и дополнительные средства, оформляли различные решения, мотались бы по командировкам, сочиняли доклады, отчёты и самое главное - мыслили.

Ну, а я бы направлял их, как Макаренко, указующим перстом, а в особых случаях добавлял в их сочинения одно или два своих «гениальных» слова.

Так трудились на своих рабочих местах «квадратные» в окружении представителей подшефных КБ. Так надо было бы и мне, но я оказался «круглым», а круглые бывают только дураки или отличники.

Я же никогда не был отличником, и как мне казалось – круглым дураком тоже не был, поэтому стал третьим – универсальной безразмерной затычкой с собственным мнением по всем вопросам. Моё мнение часто совпадало с мнением вышестоящих, но ещё чаще не совпадало, поэтому-то и жизнь была расцвечена, как у морской тельняшки. Короче, я никогда и никого даже в самые трудные моменты на помощь не вызывал и со своими обязанностями справлялся сам. Вертелся, как белка в колесе, но колесо раскручивало порученную мне работу в нужном направлении. Всё это было опосля, а пока не прошло и месяца, как вдруг обо мне вспомнил Макаренко и поручил написать какое-то письмо с какой-то просьбой в Генеральный штаб. Я написал, и был раскритикован им в пух и прах, причём громко, чтобы слышали все присутствующие, в т.ч. посторонние.

Письмо он вернул со словами, что мне ещё потребуется много времени, чтобы принести хоть какую-то пользу министерству. Пришлось молча проглотить услышанное и заняться учёбой. Первым делом я создал «Словарь бюрократа», перелопатив в Первом отделе копии писем в различные инстанции.

И если труд превратил обезьяну в человека, то архивная пыль секретной части и обида на Макаренко в короткий срок слепили из меня прозаика почище, чем он. Огромную помощь в этом оказал мне зам.начальника производственного отдела Я.Н.Аптекман, очень опытный и знающий специалист, бывший главный технолог Танкограда времён Отечественной войны. Чем-то я ему понравился, и он попросил меня вместо него получать в Первом отделе адресованные ему письма с грифами СС и ОВ.

Он же будет, не оставляя на них своих «следов», выполнять соответствующие поручения руководства: сочинять письма, проекты решений , приказов, постановлений, используя мою секретную тетрадь, т.е. я становлюсь исполнителем. Далее получив отпечатанный материал он будет полностью его оформлять, мне же останется только отдать этот «плагиат» в отправку. Для чего это ему было нужно – я вопросов не задавал.

Взвесив все «за» и «против» - согласился.

Не знаю, как он договорился о такой «технологии» с руководством Министерства, но буквально со следующего дня на меня посыпалась «очень» секретная почта, адресованная … Ю.М.Мироненко – «для исполнения».

В основном эта почта была связана с развитием и реконструкцией заводов отрасли и «особым периодом». Несмотря на довольно приличный возраст, Яков Наумович великолепно владел «писательским» талантом и был отличным учителем.

Я же, учитывая, что он имел доступ в кабинеты высшего комсостава министерства, с его согласия передавал ему свои «творения», которые он, слегка подправив, подписывал у кого надо.

Неважно, кто из нас был раком отшельником, а кто актинией, но этому симбиозу можно было позавидовать.

Да, чего там говорить, я сам себе завидовал – ведь теперь, чтобы подписать у руководства сочинённый мною документ мне не надо было его визировать у собственного начальника отдела А.М.Макаренко – достаточно было собственной визы.

Тот же долго не мог понять, что случилось. Он поручает мне подготовить документ, терпеливо ждёт несколько дней, когда я приду к нему «на поклон», а я не появляюсь. Приходится устроить скандал на всю комнату, что я такой-сякой лодырь и лентяй, и получить ответ, что бумага давно подписана у руководства и ушла адресату. На вопль – почему мне не показал?!, - выслушать наглый ответ: - Вы же сказали – срочно, я и сделал срочно, а если хотите прочесть, то в Первом отделе есть копия.
- Ты где работаешь?
- В Миноборонпроме.
- В чьём отделе?!
- Вы хотите услышать, что в вашем? Нет, Александр Михайлович, отделы в министерстве ещё не раздают в частную собственность. Что же касается того, почему не показал его Вам, то в прошлый раз, когда я к вам подошёл, вы, непонятно за что, меня обругали, и я решил больше вас не отвлекать по пустякам…

Он достал носовой платок, а я как интеллигентный человек постарался поскорее выйти из комнаты, чтобы не мешать ему высморкаться и собраться с мыслями для ответа.

На следующий день состоялось открытое партийное собрание – вопрос на месте. Парторг главка пригласил меня лично. Пришёл. Народу в кабинет начальника главка набилось много, было душно и поднимались в основном производственные вопросы. Я обосновался практически за шкафом и ничего не брал в голову. Из полудремотного состояния меня вывело упоминание моей фамилии. Я спросил соседа: « Чего это обо мне вспомнили?». Ответ меня ошарашил:« Макаренко сейчас будет что-то о тебе говорить».

К столу президиума вышел Макаренко и объявил, что он отказывается со мною работать, что я такой-сякой, что место ведущего самого крупного КБ отрасли должен занимать очень подготовленный, опытный и исполнительный человек и т.д. и т.п , и что он абсолютно уверен - со мною знаменитое ленинградское ОКБТ не сможет нормально функционировать.

Честно говоря, я растерялся. Как себя вести в такой ситуации? Доказывать партсобранию, что я не «верблюд», а хороший и исполнительный?

Чего «выкинул» скотина! Когда я был пацаном, это у нас в Питере называлось – собрать кодлу и сыграть облом! Сейчас меня раздавят. Выбрал же время, когда Котин с Аптекманом в Тагиле, и за меня некому заступиться. Накатают грязь в трудовую книжку и выгонят…

Однако, неожиданно ситуация закрутилась в другую сторону. Все, как один, производственники встали на мою защиту, их поддержали технологи, плановики и снабженцы. А начальник Первого отдела поведала, что руководители Министерства направляют мне напрямую для исполнения очень важные письма… Скандал!

Я был форменно ошарашен от обилия добрых слов, высказанных в мой адрес. Председатель собрания отставной генерал Чиков кое-как утихомирил разбушевавшихся и объявил, что Макаренко не прав и продолжать собрание не имеет смысла.

«Акелла» промахнулся, но не успокоился - он просто сменил тактику. Видимо, посоветовавшись с Кучеренко, и получив кое-какую информацию после некоторой паузы начал очередное «наступление». На этот раз он отказался от массированного наступления и пременил что-то среднее между тактиками партизан и Аль-Каиды.

Начал же с того, что полностью прекратил со мною словестный контакт и стал общаться при помощи листиков из записной книжки, передаваемых мне через работников Первого отдела.

Все послания начинались ласково – «т.Мироненко Ю.М.». В этих посланиях, а их в течение месяца-двух у меня накопилось довольно много, мне «следовало взять на себя» практически все провальные ОКР, ранее «числившиеся» за «квадратными».

Вот содержание одного из них: т. Мироненко Ю.М.
В связи с уходом т. Щербакова в отпуск и большой его загруженностью работы по « С-300В» следует взять Вам на себя. Т. Щербакову В.В. передать т. Мироненко работы по объекту «300В»
Макаренко

Видимо, когда он сочинял это послание на душе было неспокойно. Рука дрожала. И давая поручения двоим: Щербакову – передать, а Мироненко - взять, адресовал сие только одному – мне, забыв про Щербакова.

Учитывая, что до конца года было всего два месяца, а за срыв сроков, установленных Правительством, полагалось наказание - мне оставалось или попасть вместо моих коллег «под раздачу» или как-то «увернуться».

Я решил пока не скандалить , а просто более рационально использовать имеющееся в моём распоряжении время. А время – это субстанция очень даже материальная. При бережном отношении к нему можно получить хорошие результаты.

И я стал получать! Первым это подметил начальник ГУОР А.И. Чубаренко.

Не помню уже на какой очередной проверке выполнения ОКР Макаренко, притащившему в ГУОР весь наш коллектив, пришлось практически по всем вопросам указывать пальцем на меня. Мне же, на удивление собравшихся, удалось нормально доложить по всей тематике и ответить на все вопросы.

В конце совещания Чубаренко неожиданно жёстко обратился к Макаренко:
- Александр Михайлович, с сегодняшнего дня на следующие доклады приходите только с Юрием Михайловичем. Он будет докладывать по основным темам, а вы по оставшейся мелочёвке. Остальных работников вашего отдела я освобождаю от присутствия здесь…, пускай лучше сосредоточатся на выполнении своих прямых обязанностей.

Не прошло и месяца, как начальника нашего Главка Н.А.Кучеренко освободили от занимаемой должности за провал работ в Харьковских КБ.

Осиротевшая «Аль-Каида», прекратив свою террористическую деятельность, робко стала демонстрировать краешек белого флага.

Это выразилось в том, что со мною начали здороваться и даже обращаться с серьёзными вопросами типа: «Юрий Михайлович, вы знаете, что уже выдают зарплату?».

Фиг его знает, или коллеги стали «округляться», или я начал приобретать квадратные формы…

Неумолимо надвигался 1969 год. До выхода на пенсию всего 35 лет – пустячок.

Что же касается системы С-300В, которую я «безропотно» получил от «очень загруженного» Щербакова, то ей придётся посвятить отдельный рассказик.

Для начала я прикладываю фото некоторых машин. В них есть частички моей жизни и здоровья, которые в настоящее время мне очень бы пригодились.

9.53. Продолжение предыдущего + Тихвин

В предыдущем рассказе я вкратце поведал о своих отношениях с начальником и коллегами по конструкторскому отделу. Не лучше складывались отношения с Котиным и Николаем Сергеевичем Поповым, назначенным вместо Котина главным конструктором Ленинградского ОКБТ.

Попов был выдвиженцем Котина, и став его приемником, оказался в довольно неприятной ситуации. С одной стороны он – начальник и главный конструктор крупнейшего танкового КБ, в подчинении которого более 3000 человек, цеха, опытные базы, полигоны под Ленинградом и в Тихвине.

С другой стороны – надо как-то «отдавать дань» Котину, который вытащил его « из грязи в князи».

Котин же став заместителем министра, каких только в Москве было более сотни, потерял всё: «лицо», владения и армию. «Выдающимся» он себя оставил в прошлом, а в настоящем оказался одним из пяти заместителей нашего Министра.

Если у главного конструктора отсутствует прямой начальник, то у замминистра их много – первый Зам, Министр, ВПК, ЦК и Совмин, которые особенно не церемонятся.

Это был непоправимый и трагический поступок!

Перестроиться он не мог и по привычке пытался командовать. Причём командовать теми, которые ему не подчинялись, в том числе главными конструкторами отраслевых КБ.

Это естественно никому не нравилось, в том числе и Попову. Сперва он как-то «реагировал», но через полгода сократил контакты с Котиным до минимума, а его «советы» стал попросту игнорировать.

Прелестнейшая ситуация – я между двух огней, да, куда там огней – вулканов. У обоих характеры – ой-ё-ёй!

Особенно настойчиво Котин стал давить на Попова и меня, когда «осёкся» с Харьковским КБ и получил инсульт (об этом как-нибудь позже). Чуть поправив здоровье, он активно стал вмешиваться в ленинградские работы, требуя у Попова ввода неприемлемых конструктивных решений в будущий танк Т-80, и остальную технику.

А так как я был с одной стороны куратором Попова ( т.е. должен был защищать его интересы), а с другой стороны подчинялся Котину, то со мною он обращался круто:

- Я тебе поручаю заставить Попова сделать…., если он в течение трёх дней не позвонит, что принял мои предложения – выгоню тебя к чёртовой матери!.

Когда первый раз он выдал мне такое «поручение», я понял, что Москва его не изменила. Он остался Котиным, и исправить могла его только……

Однако, мне везло - свидания с «чёртовой матерью» постоянно откладывались по причине инсультов, которые очень досаждали Жозефу Яковлевичу. Их у него за три с половиной года работы в должности заместителя министра было аж четыре. Четвёртый оказался самым результативным, поэтому ему пришлось уйти на пенсию. Я остался один на один с Поповым, и с ним предстояло «сотрудничать» ещё целых 28 лет.

А пока же с помощью Макаренко я освободил своих коллег по отделу почти от всех опытно-конструкторских работ, которые портили им жизнь.

Войдя в азарт от передачи мне своих работ, они не просчитали возможные результаты этого деяния. А зря, так как по объёму выполняемых работ стали не соответствовать своим должностям главных специалистов, я же, осчастливленный их «подарками», стал олицетворять целый отдел.

Конечно пришлось не сладко. Присовокупив к штатному грузу довесочки, выполняемые двумя Харьковскими КБ, Омским КБТМ, и частично ленинградским ВНИИтрансмашем - «пахал, как проклятый», но всё же вспахал эту целину.

Как это мне удалось? Секрет прост. Чтобы в короткие сроки выполнить самую трудную работу – надо быть … лентяем, т.е. не растягивать удовольствие от выполнения этой работы . Надо, не откладывая ничего на апосля, как можно быстрее и качественнее её завершить, чтобы выкроить время для собственных надобностей - «побалдеть». Балдёж – это очень ёмкое слово!

Трудности со временем забываются или вспоминаются, как хохмы, а светлые и «прикольные» моменты надолго остаются в памяти, которая и называется прожитой жизнью. Старики обычно ноют, что жизнь пролетела быстро, ещё совсем недавно были молодыми, и тут бац – «вторая смена». Они не правы. Это не «бац», а старческий склероз или однообразно прожитая жизнь - монотонная, без резких поворотов, взрывов, борьбы и прочего. Однообразность нивелирует жизнь, и она сокращается в памяти, как шагреневая кожа. Мне лично жалко таких людей. Им дали жизнь - огромный чистый лист , на котором можно было написать интереснейший роман или сагу, а они его измазали одной серой краской и скомкали.

А вообще-то меня опять «занесло»! Я же хотел рассказать совсем о другом!

О том, как однажды – в сентябре, мне удалось выкроить время на отпуск. И я, «озверевший» от Москвы, от пропитанной выхлопными газами улицы Горького, где располагалось наше министерство, и от бесчисленного числа людей, с которыми приходилось контактировать, обратился с просьбой к очень хорошему своему товарищу Владимиру Ивановичу Миронову – заместителю главного конструктора ОКБТ. Просьба заключалась в одном – подыскать мне наиболее безлюдное место для отдыха где-нибудь недалеко от Ленинграда. Он предложил пустующий в то время полигон под Тихвином – место тихое, всего три домика, банька у небольшого озерца, кругом лес, болота, клюква, грибы, волки, кабаны, рыба, короче всё, что надо. Мало того, он готов был туда отправить своего шофёра Романа, давно просившегося в отпуск. С Ромой, отличным парнем и специалистом на все руки, я был знаком, так что без колебаний согласился.

Этот полигон я великолепно знал, хотя ни разу там не был. Дело в том, что мне пришлось «выколачивать» в Совмине РСФСР территорию для этого полигона. Выбил ширину полигона – 30 км, а вот длину мне сократили – вместо 78 дали только 74 км. Драчка шла за какие-то 4 км, но какие! По этим километрам протекает река Паша, и через неё из Ладожского озера идёт на нерест лосось! Ширина реки в этом месте не превышала 20 метров!

Начальник управления в Совмине это знал, и как я не изворачивался, уговорить его не удалось. Пришлось моим подшефным ездить на свидание с этой рыбкой за 100 км от полигона на Пашозеро, а это не «Пашкины» 20 метров! Ширина озера около километра и длина девять с гаком – попробуй здесь найти рыбку, вспотеешь.

Итак, в начале сентября я с будущей супругой Наташей прибыл в Ленинград, а через пару дней мы уже осваивали двухкомнатный уютный домик в центре полигона. Место, где располагались домики называлось Валюшка. Вокруг ни души, Тихвин в 30 км.

Кроме нас на полигоне находились ещё два человека – Роман с машиной типа «козёл» и комендант Лёша.

Лёша, по национальности был вебс ( вебсов до 1917 года называли «чудью»). Это был немногословный, кристально порядочный, исполнителный и дружелюбный человек.

Совершенно непьющий, некурящий и к тому же великолепный охотник.

В первый же день нашего пребывания состоялось совещание местного населения, председательствовал Рома. Нашей паре было приказано отдыхать, коменданту Лёше дважды в день топить баню и готовить пищу, а на себя он взвалил обязанности по бесплатной добыче разнообразных продуктов и организации досуга отдыхающих. Закрыв совещание и оседлав своего «козла», он тут же укатил в Тихвин. А ближе к вечеру у нас появился арбуз, окорок, сыр, хлеб, спиртное, овощи, и всё остальное. На мой вопрос, как ему удалось всё это приобрести, ответил кратко: «Познакомился с директоршей продмага, помог ей кое-что и кое-куда привезти-отвезти, заскочил на Тихвинский завод – и все дела».

Вечером мы отметили начало отпуска, а на следующий день стали жить по Ромкиной программе. Завтракали, затем бродили по лесу, полям, собирали ягоды и грибы.

После прогулки забирались в натопленную Лёшей баню и парились. Затем обедали, гуляли, опять парились, ужинали, парились и ложились спать.

Раз в неделю нас навещало руководство Тихвинского завода с жёнами. Выгружали бочку с пивом, ящик со спиртным и, начинался культурный отдых с периодическим посещением парилки. Вечером они возвращалось в Тихвин, а недопитой бочки с пивом и невыпитых бутылок нам хватало на неделю – до следующего их приезда опять же с бочкой и ящиком.

Район полигона – форменный заповедник площадью около 2000 кв.км.

Пересечённая местность, ручьи, речки, озёра, великолепные леса, полные нетронутых ягодников и грибных «зарослей». Да, зарослей – я не шучу. За неделю пребывания в Валюшке мы так распустились, что в 100 метрах от дома собирали грибы, разъезжая на «козле». Грибы мы не искали, а собирали. За полчаса целевого сбора грибов вчетвером набивали доверху два мешка отличными подосиновиками и белыми.

Охамели до того, что подберёзовики перестали считать за грибы. Собранные грибы при помощи одинадцати компактных электронагревателей за ночь превращались в сухие. Целевой сбор в два мешка – это была ежедневная утренняя физзарядка. В результате нашей физкультуры все, кто нас посещал на протяжении отпуска были обеспечены связками сухих грибов. Мало того, руководство Тихвинского завода снабдило нас 40-литровыми бочёночками для засолки, и нам ничего не оставалось, как их исполльзовать по назначению.

В полукилометре от домиков располагались два клюквенных поля и одно особонасыщенное клюквой болото.

Что я не придумывал, как не старался, но преодолеть топкий подход к нему мне так и не удалось. Как-то утром я заметил, что недалеко от нашего домика проходят какие-то незнакомые люди с огромными корзинами за спиной, человек пять. Направлялись они явно к клюквенному болоту. Стараясь остаться незамеченным, я пошёл за ними, чтобы узнать, где и как они преодолевают топкую часть болота. Однако, фокус не удался. Как не старался соблюдать дистанцию и передвигаться бесшумно, они почувствовали слежку, и подойдя к болоту, остановились и сели на землю. Причём вставать явно совсем не собирались, пока я не отойду на приличное расстояние. Пришлось это сделать.

Выдержав паузу, я подобрался к месту их привала, но… они уже шагали вдалеке по болоту, не оставив ни единого следа на топкой его части. Пришлось сдаться и прекратить слежку, тем более, что в нашу размеренную жизнь вмешались .. бобры!

9.54. Полундра! Бобры!

По прошествии трёх или четырёх дней Роман обратился ко мне с вопросом: «Юрий Михайлович, как вы смотрите на то, если я привезу сюда свою подружку? Вы её знаете она работает водителем у Соболева».

Я прекрасно знал и Ю.А. Соболева – главного инженера «Кировского завода» и Ларису, тем более, что она частенько меня встречала на Московском вокзале и привозила на завод. Весёлая, симпатичная белорусочка – компания для моей Наташки, да, и Роману будет намного веселее.

Поэтому пришлось возмутиться: « Чего ж ты молчал? Вези незамедлительно!».

С приездом Ларисы наша жизнь стала более насыщенной. Женщины освободили Лёшу от кухонных забот, я и Рома могли спокойно заниматься «своими» делами, вплоть до рыбалки и охоты, а у Лёши тоже появилось свободное время для собственных надобностей.

Алексей был местный – тихвинский. До того, как его приняли на работу в качестве коменданта полигона, он жил и работал егерем в 130 км - в районе большого и красивого озера Паша. Его дом и хозяйство располагались на берегу этого озера.

Как и положено 50-летнему представителю древнего народа вепсов, у него были жена и сын, не говоря уже о корове, гусях, утках, свиньях и пр. Было у него ещё три брата - шофера на нашем заводе в Тихвине, и великолепный охотничий пёс – могучая, очень умная серая лайка.

Однажды мы решили вчетвером съездить в Тихвин. Надо сказать, что треть дороги по полигону шла по насыпи, отделяющей лес от болота. В лесу, метрах в 100 от насыпи протекала небольшая речка, которую облюбовала семейка бобров.

Иногда, проезжая, можно было разглядеть отдельных представителей этой семейки, которые занимались лесоповалом. У местных охотников нестерпимо чесались руки, но бобры состояли на учёте и жили в охранной зоне, так что трогать их было нельзя.

Итак, мы едем, болтаем и вдруг Роман останавливает машину. Выходим, чешем в затылках – впереди промоина в насыпи, шириною метра три и глубиною до уровня болота, т.е. тоже около трёх метров.

Слева залитый водою лес, справа внизу болото, а впереди промоина. Кто бы мог догадаться о замысле бобров, когда они грызли деревья.

Теперь же речка перекрыта плотиной, за ночь образовалось водохранилище, которое смывает насыпную дорогу. Сегодня – это ещё цветочки. А вот что будет завтра?!

Делать нечего, возвращаемся обратно и звоним на завод - SOS!

Действительно, ситуация угрожающая. Ведь эта дорога единственная. Если бобры её размоют, то выбираться придётся только на вертолёте.

Дорожная служба завода сработала очень оперативно, через несколько часов подошла дорожная техника и несколько самосвалов с чугунными чушками, бетонными блоками и землёй. На следующий день нам сообщили, что ремонт дороги завершён и путь на Тихвин свободен. Бобры хоть и нанесли убытки, но проиграли. Созданная ими плотина была разрушена, и речка вновь обрела своё старое русло. Жизнь пошла своим чередом, но…ненадолго.

Не прошло и трёх дней, как бобры вновь перекрыли речку и промыли насыпь.

Началась война Тихвинского машиностроительного завода с семейкой бобров.

Я не шучу – люди с большим трудом восстанавливали дорогу, а семейка раз за разом её размывала.

Встал даже вопрос об их физическом уничтожении, т.к. ремонт дороги уже обошёлся в приличную копеечку. У охотников опять зачесались руки. Однако подходил к концу сентябрь. Скоро надвинутся холода. Бобрам уже пора подготовить себе место для зимовки, а тут на них навалились люди со своей техникой, шумом и матершиной. Пришлось плюнуть и переселиться на другую речку в полукилометре от этой.

Дорога зафункционировала, а тихвинское начальство в субботу приехало к нам отмечать победу над бобрами. Однако, бобры, видимо, воздали молитву своему богу, чтобы он посрамил их недругов..

И он посрамил….

9.55. Соло с выходом из … бани

Итак, состоялся приезд руководящих лиц для совместного празднования победы над бобрами.

После кратковременного фуршета мужская часть присутствующих отправилась в баню, чтобы набраться сил для полноценного обеда. Наташа с Ларисой были заняты приготовлением пищи, а остальные женщины устроились на скамеечке перед крыльцом бани, чтобы поболтать в ожидании своей очереди попариться.

В бане всё шло своим чередом. Мы вшестером кое-как выползли из парной и тут в голову одного из высоких гостей явилась крамольная мысль – сотворить в мою честь «встречную волну». Почувствовав недоброе, я попытался выскочить в предбанник, но четыре здоровенных мужика перекрыли мне дорогу и завалили на пол. Чтобы не было хуже, пришлось сдаться.

Поверив, что я не удеру, мне объяснили суть предстоящей процедуры.

Я должен лечь на скамейку, а двое наиболее могучих индивида одновременно выплеснуть на меня тазы с кипятком и холодной водой - один со стороны головы, другой со стороны ног. Меня заверили, что они в этом деле профессионалы и это удовольствие доставляют только особо уважаемым лицам, к которым я несомненно, по их мнению, отношусь.

Не помню спёрло ли у меня в зобу дыханье, но я покорно растянулся на скамейке, на всякий случай, животом вниз. Профессионалы набрали в тазы «нужную мне воду» и по команде «три» водопад кипятка, опередивший на полсекунды холодную воду взвил меня к потолку и чуть не сорвал с петель дверь. Я бы мог вылететь и на улицу, но чудом сохранившееся сознание того, что я совершенно голый, остановило меня в предбаннике.

Оказывается один из них, размахнувшись тазом с холодной водой слегка подскользнулся… Слава Богу, что пускай с запазданием, но холодная вода всё-таки на меня попала! Обошлось!

Но это «выражение особого уважения» ко мне до сих пор приводит в дрожь. Надо сказать, мужики очень переживали о случившемся и даже предложили качественно повторить процедуру, но я наотрез отказался и, простив их, надел штаны и вышел из бани. Роман, расстроенный происшедшим, последовал за мною.. Увидев сидящих на скамейке женщин, мы подошли к ним. Женщины были очень взволнованы громкими криками и ругательствами, раздававшимися из бани, поэтому нам пришлось рассказать о случившемся.

Прошло какое-то время и из бани послышались вопли. Затем открылась входная дверь и показался высокий и прекрасно сложённый, но совершенно голый начальник опытной базы всея ОКБТ Григорий Тимофеевич Кабацкий.

Всё бы ничего, но у него голова и лицо были покрыты мыльной пеной.

Ничего вокруг не видя, в том числе и женщин, он, держась за ручку двери, приплясывал на крыльце и кричал: «Баня горит, горит баня, помогите!».

Услышав спокойный вопрос Романа: «Где горит?», он протер глаза и увидев женщин, сгрёб двумя руками, то что надо было спасать прежде всего, и исчез в горящей бане. Тут же откуда-то появился комендант Лёша и быстро последовал за ним.

Прошло не больше минуты, как он спокойно вышел и сказал: «Не волнуйтесь, там в парилке только немного вспыхнул потолок, я плеснул на него из таза, он и потух. Все здоровы и сейчас выйдут».

Женщины радостно загадели и полезли обнимать коменданта.

Обед прошёл под лозунгами - « Да здравствует победа над бобрами» и «Слава нашему Лёше!».

День закончился без происшествий и гости, включая Кабацкого, уехали в хорошем настроении.

Все бы ничего, но в скором времени предстояло сражение с … кабанами и охота на лосося.

9.56. Свинство, потери и слёзы

До Великой Отечественной войны на территории полигона располагалось довольно много богатых деревень. Все они были сожжены во время военных действий, ведь Тихвин неоднократно переходил от нас к немцам и наоборот.

От домов не осталось даже развалин, а поля и огороды превратились в целину. Чтобы плодородная земля не пропадала даром, было разрешено работникам Тихвинского машзавода организовать на ней что-то вроде коллективного хозяйства по выращиванию картофеля. Выращенные ими поля были внушительны, так что картофеля могло хватить на зиму не только «кооператорам», но и заводским столовым. Шёл сентябрь и приближалась уборочная страда. Так как поля были расположены в стороне от нашего местожительства, а до Тихвина тем более, за ними практически уже никто не следил - назначили дату сбора урожая и успокоились. Я уже не помню кого из нас занесло в район посадки. Главное, что у этого туриста волосы встали дыбом от увиденного – ближайшая к нему часть поля была варварски перерыта, как-будто её пахал совершенно пьяный водило на тракторе К-700 – не менее. При внимательном рассмотрении было обнаружено огромное количество кабаньих следов.

Получалось, что кабаны, узнав о намереньях людей, решили их опередить.

Пришлось опять передавать SOS. В тот же день внушительная делегация возмущённых тружеников во главе с не менее возмущённым руководством завода, примчалась на нашу территорию. Увиденное привело их в ярость.

Хорошо зная фашистскую кабанью натуру, они на 100% были уверены, что это только начало вторжения. Если не дать вооружённый отпор, они могут дойти до Сталинграда. А уж сожрать всю местную картошку, чтобы накопить жир к зиме, им ничего не стоит.

Решение было принято моментально – вооружиться охотничьими ружьями, а по согласованию с Органами прихватить ещё и нарезное оружие.

Далее, плюнув на отсутствие лицензии, и не вступая в переговоры с агрессорами, в эту же ночь залечь с оружием в местах возможного появления вражеских отрядов и огнём остановить наступающего супостата. Никакой жалости! За съеденную картошку враг должен заплатить собственной шкурой, ну и, конечно... - мясом! Свирепо настроенное руководство завода даже пообещало дать отгулы всем, кто с оружием в руках будет участвовать в ночном бою с кабаньим стадом.

Словесно и в душе я полностью поддерживал пострадавших, но тащиться ночью куда-то в поле и неизвестно откуда и сколько ждать эти свиные рыла - мне не хотелось.

Роман и Лёша, в отличие от меня, твёрдо решили участвовать в отражении и уничтожении врага.

Как только стемнело, бойцы смело ушли на битву. Наступило утро и воины стали возвращаться. Оказалось,что в эту ночь кабанье отродье не пришло. Но, несмотря на это, и холодный северный ветер, настроение у наших бойцов было довольно бодрое.

Действительно.., свиньи же накануне нажрались – поэтому и не пришли. Сегодня ночью они придут – это точно! Но и в эту ночь они не пришли. Следующую – третью ночь, опять проигнорировали. Ряды воинов начали редеть.

Четвёртая ночь была последней – после неё защитники решив, что кабаны нажрались на всю оставшуюся свою свинячью жизнь, разошлись по домам.

Но у Романа было иное мнение - отоспавшись дома, утром он поехал к картофельным полям. Вернулся буквально «не в себе» - кабаны перекопали и выжрали половину посевов.

Видимо, получив удовольствие от первого посещения, они четыре дня обзванивали всех своих голодных сородичей в Тихвинском районе, и собрав их в огромное стадо, до отвала накормили в пятую ночь.

В этот же день из Тихвина приехали все «кооператоры» и им хватило двух дней для сбора оставшейся картошки.

Настала суббота, но ни заводское начальство, ни бочка с пивом почему-то не удостоили нас своим посещением.

Кабаны же наверняка устроили грандиозный праздник по случаю своей победы над вооружёнными до зубов двуногими простофилями.

Отпуск близился к концу. Пришла пора потихоньку подбивать бабки - бобров выгнали, картошку убрали, кабаны куда-то испарились, покос грибов осточертел, сбор клюквы тоже. Почему-то стали приходить в голову не до конца решённые производственные вопросы. Обуревала тоска. Это подметил Лёша и предложил мне заняться охотой:
- Михалыч, посмотри сколько птицы в полях. А сколько тетёрок на деревьях сидят, да и зайцы разжирели и обнаглели до того, что подпускают к себе аж на 10 метров. Бери моё ружьё, патронташ, собаку и иди поохоться, ведь в твоей Москве с ружьишком не походишь».

Выдав такую длинную речь, он пошёл в свой домик и через пару минут вышел с ружьём и патронташем, утыканным патронами. Мне даже как-то неудобно стало. Пару дней тому назад его сын. только что отслуживший 3 года в армии, решил «сходить за уткой» и попросил у него патроны. Лёша выдал ему один патрон, и увидев недовольную гримасу сына, резко сказал: «Ведь ты пошёл за уткой, а не за утками – хватит тебе и одного!».

Вспомнив эту сцену, мне стало неудобно брать полный патранташ, но Лёша перехватил мою мысль: «Бери, бери – ты же не у Пашозера родился, стреляй сколько хочешь. У меня патронов много». Ничего не оставалось, как напялить на себя патронташ и поплестись за ожидавшим меня псом по кличке Серый.

Серый был в полной боевой форме с противоволчьим ошейником, утыканным выступающими наружу гвоздями. Дело в том, что волки,